Верна

Гэллико Пол

— Ничего себе… Уолтер, до чего ты милый. Будь моя воля…

Он взял Верну за руки и держал их, чтобы прибавить убедительности своим словам.

— А что мешает, малыш? Я тебя обожаю, сама знаешь. Все сделаю, чтоб только ты была счастлива. Ты ведь любишь меня, правда?

Она взглянула на Уолтера, увидела умоляющие ярко-голубые глаза на загорелом лице, и у нее перехватило дыхание. Она сказала со всей искренностью:

— Знаешь, Уолтер, я тебя так люблю, что хоть плачь.

— Тогда чего же не пожениться, малыш? Давай, я все устрою…

Верна отняла руки.

— Я

никак не могу, миленький. По-честному. Мне надо о поприще думать, понимаешь?

Молодой капитан уставился на нее изумленно, обдумывая непредвиденное затруднение, но быстро нашел выход.

— Понимаю, малыш. Ну еще бы, конечно. Поженимся, и выступай себе дальше. Я у тебя на пути стоять не буду. Хочешь этим заниматься, пока я не вернусь, — пожалуйста…

Верна не смотрела на него.

— Да не в этом дело, Уолтер. Просто когда делаешь актерскую карьеру, вообще нельзя выходить замуж.

— Здрасьте, с чего бы это? Полным-полно замужних актрис.

— Ну да, но это не надолго. Все разводятся. Ты такой милый, Уолтер, я бы не хотела впутывать тебя в эти дела.

— Да почему впутывать, малыш? Я не собираюсь с тобой разводиться. Чего разводиться, если нам хорошо вместе.

Верна вызвала в воображении знакомые картины будущего, картины, которые нарисовала себе давным-давно и которые были для нее более настоящими, чем действительность: она в мехах и нарядах, она в собственном лимузине с шофером, ее имя, сияющее огнями. Ей даже показалось, она может прочесть заголовки будущих газетных сплетен: «Верна Вейн, звезда Бродвея, решила начать с чистого листа. Они с ее избранником прожили этот год порознь». От этой мысли у нее пробежали мурашки. Она сказала Рубану:

— Ну, как ты не понимаешь, Уолтер! В театре все иначе. Когда я стану звездой…

И принялась рассуждать о великом будущем, которое ее ожидало, и о жертвах, которые должна принести ради этого. Она так верила, что убедила и Уолтера. С упавшим сердцем он почувствовал, что теряет Верну. Ему нечего было предложить ей, кроме самого себя, руки и сердца, и, тяжело вздохнув, он признал, что захотел слишком многого. Блестящий мир славы, который ждет Верну, не для таких, как он. И Рубан еще сильней восхитился ею.

В ту ночь, когда после концерта Верна осталась у Рубана в части, начался ракетный обстрел. Они прислушивались к вою, жужжанью, клацанью беспилотных самолетов-бомб в ночном небе, и Верна задрожала. Уолтер обнял ее и сказал: «Ну что ты, детка, не бойся. Сюда они в жизни не долетят».

Но он ошибся. Одна ракета упала в нескольких сотнях ярдов, вслед за ее омерзительным свистом наступила страшная, напряженная тишина, которая разрешилась оглушительным грохотом взрыва, пошатнувшего здание, и ночь наполнилась криками и звоном разбитого стекла.

Верна прильнула к Рубану, истошно крича: «Господи, как страшно! Пожалуйста, обними меня крепче, закрой мне глаза, пожалуйста, зажми мне уши. Мне так страшно, я больше не выдержу».

Рубан обнял ее еще крепче, прижал ее лицо к себе. Он целовал Верну и пытался унять ее дрожь, а когда она ответила на поцелуй, сказал: «Слушай,

ты же просто бедное перепуганное дитя. Я тебя буду беречь. Ты теперь моя».

Она осталась до утра. Благодарность соединялась в ней с желанием, любовь — с потребностью найти избавление от страха и одиночества. Уолтер неверно понял пылкость и искренность, присущие Верне, и наутро опять заговорил о женитьбе.

Но тьма рассеялась, уступив место погожему дню, в синем небе весело засветило солнце, и, когда от воспоминаний о ночном кошмаре не осталось и следа, Верна снова принялась толковать о своем поприще. Уолтер милый, славный, она страшно его любит, но обязана думать о будущем.

Она оставила его несчастным и сбитым с толку. Он не мог понять ее, не мог связать воедино будущую звезду, которой, как ей удалось его убедить, она сделается, и дрожащее от страха дитя, прижимавшееся к нему в поисках защиты.

Спустя два дня бригада переехала в отвоеванный Аахен.

И там Морин Перл спросила у Верны:

— Ну что тот красавчик из Льежа? Жениться предлагал?

Верна, штопавшая свои трусики с бахромой, взглянула на нее:

— Ясное дело.

Морин, рослая брюнетка с широким ртом, разозлилась от такой самоуверенности. Неужели эта глупышка упустила шанс, какого она сама нипочем бы не упустила?

— Ну и?.. — спросила Морин.

— Да как же я могу за него выйти, — ответила Верна. — У меня поприще.

— Ах ты, Боже ты мой, у нее поприще!

Верна покачала головой:

— Я думаю, при нашей работе нечего выходить замуж. Это неправильно, если, конечно, ты намерена стать звездой. У нас с ним все серьезно, и если бы это не могло помешать…

Морин перебила ее и сказала с презрением:

— Ну ты и балда! Проворонить такого парня. Он же по тебе с ума сходит. Уши тебе поотрывать! Поприще! Протри глаза, детка. Все твое поприще уже закончено. Больше ничего не будет, сестренка. Ты не умеешь петь, не умеешь танцевать, какая из тебя актриса — ты даже ходить правильно не умеешь. У дрессированной блохи больше талантов, чем у тебя. Все, что ты могла в шоу-бизнесе, ты уже совершила. Чего себя обманывать?

Верна подняла глаза от трусиков с серебряной бахромой, лежавших у нее на коленях, и безо всякой обиды или желания поддеть сказала:

— Брось, Морин, ты просто завидуешь.

И продолжила штопать, неуязвимая в своей уверенности, оставив Морин в какой-то бессильной ярости, которая несколько смягчалась мыслями о горьком разочаровании, ожидавшем Верну. Ее ждут провал за провалом, пока однажды недолгая красота юности не увянет и надежды исчезнут навсегда.

Бригада находилась в Бастони, когда мощное контрнаступление фон Рундштедта внезапно обрушилось на союзников и застало их врасплох. Артисты в сопровождении лейтенанта спецслужбы Джеда Смита, которому их поручили, попытались вырваться из города и выехали прямиком на позиции немецких «Королевских тигров». На ходу развернув джипы, они ринулись обратно, сопровождаемые пулеметным огнем. Верна, обезумев от страха, визжала всю дорогу.