Верховный Издеватель
Шрифт:
Все благодарили Наталью Сергеевну за чудную поездку как-то вразнобой. "Надо бы лучше, да не бывает!"
– А я в сентябре обязательно поеду к Симеону Верхотурскому, на его праздник. Всех приглашаю с собой! Там, за Уралом, рай земной.
И все соглашались. Да, надо бы съездить. Да, там, за горами - рай.
А кто видел рай?
Комфортабельно зашумели за их спиной выдвижные двери, и автобус тихо тронулся, поплыл по безбрежному морю ночи. Едва покинули монастырскую стоянку, шофёр для экономии выключил свет. Ещё и стёкла были тонированные,
В счастливом мраке дышится легко. Вдыхаешь и выдыхаешь словно не воздух, а какой-то восторг, разлитый в мире. Когда глаза ничего не видят, всё видит душа.
Ехали в темноте как бы по огромному собору, и даже нескончаемый ряд оранжевых фонарей вдоль дороги ассоциировался после Лавры со свечами. Всем было тихо и благостно, кто-то задремал, кто-то наяву (или почти наяву) пересматривал ещё раз счастливый сон сегодняшнего дня. Невидимый метроном начал как-то неслышно отсчитывать последнюю его минуту...
"Вздремнуть, что ли?" - подумал Кирилл, нажав кнопку, откидывающую сидение.
Тут же все ударились с маху об откуда-то взявшуюся невидимую волну. Один и тот же вал сломал сначала автобус, потом всех, кто в нём. Резкий звук мигом преложился в резкую боль, будто она вытекала из него неизбежным эхом.
Всё сорвалось с мест в этом грохочущем чёрном салюте. Сила инерции превратилась в нечистую силу. Как в редком по убедительности кошмаре невидимые, но осязаемые бесы хватают человека и швыряют во что-то беспредельное: гильотину, пыточную камеру, ад, так здесь... сила, с которой не поспоришь, бросила всех лицами, головами, рёбрами в твёрдую и скрежещущую гекатомбу. "Тьма и скрежет зубов".
Автобус разом вмялся внутрь, как консервная банка под каблуком. Рваное железо резко полоснуло по людям. Всё, что ещё полминуты назад служило комфорту и уюту, стало внутренностью мясорубки. Вдребезги стёкла, кости, зубы... неживое и бывшее живое. Последняя мысль была банальна и почти спокойна: "Так не бывает. Это всё не с нами..." Удар сломал календарь.
Мир - или миг, - коротко включился... или сделал вид, что включился. Кирилл проснулся... или показалось, что проснулся. Пара мёртвых "зайчиков" от телефонов бредово металась вокруг в какой-то сумрачной техногенной жути. То ли мотыльков, то ли чертей кто-то ими отпугивал?
Тёмное разлилось по вздыбленному полу так обильно, что было даже непонятно, как из такого небольшого количества нас смогло столько натечь? И из кого? Голоса будоражили мрак... но доносились будто из другого мира. И что-то творилось со Временем: иногда в ушах, как в огромном гулком эфире, включали замедленную запись, иногда - ускоренную. И передавали нечто странное.
– Не смотри.
– Что-то... ногу мешает!.. я посмотрю.
– Не смотри! Дай я тебе глаза завяжу.
– Я боюсь!
– Не бойся, маленькая... просто не смотри. Не бойся и не смотри!
– А где Таня?.. Та-ня! ты
– Она рядом. Она просто пока не может ответить... Не волнуйся! Только пока не смотри...
Да что же за жмурки такие?.. Женщина и девочка, вы во что там играете?
А вообще этот ли свет на белом свете?
Свет опять включился...
3. Силоамская башня
Где ты был вчера?
О чём ты думал?
Почему ты вдруг решил,
что это будет не с тобой?
А. Макаревич
Свет включился. Кирилл лежал. Над ним стоял огромный монитор. Нет - окно. Но до чего же потрясающее зрелище показывало это включившееся вместе с ним окно! Вдоль горизонта тянулась длиннейшая орочья стрела с ярко пылающим наконечником. Или магический посох с набалдашником солнца.
Давно не было в мире такой волшебной, совершенно фэнтезийной зари! Такой идеально ровной щели в облаках. "Рассвет или закат!?" - ошеломлённо прикинул Кирилл точно так же, как прикидывал: монитор или окно? На восток или запад оно смотрит?
Что-то с миром странное творится, если мы вдруг не можем определить, рассвет в нём или закат.
Солнце начало медленно-медленно скрываться. Закат! Ну конечно, закат... Но... почему-то огненный диск заходил вверх, а не вниз! В висящее облако - не в горизонт. Как будто лампочка сама собой вползала в потолок. Рыла в нём нору.
Значит, рассвет? Да, через минуту лампочка просверлила себе дыру в верхний этаж и засияла во всю полноту уже там. Рассвет? Ну, точно рассвет!
Почему-то Кирилл обрадовался, что это рассвет, хотя непонятно, чему тут особо радоваться! Просто тому, что ночь кончилась? Что она навсегда осталась во вчера: "Ночь та - да обладает ею мрак, да не сочтётся она в днях года, да не войдёт в числа месяца. О, ночь та - да будет она безлюдна..." (1). Но ночь та, к сожалению, была не безлюдна. Тут уж даже самый волшебный рассвет ничего не исправит.
Странно, что самое главное событие жизни уместилось в несколько секунд, да ещё и было как бы в тумане. Мир просто выключили и включили, как монитор - вот и всё, и почти нечего больше вспомнить про сам момент.
Всплывали в памяти отдельные детали - полуосыпавшаяся мозаика. Брызги расколотого происшествия. Когда Пикассо писал "Гернику", пожалуй, что-то такое он уловил: всякая катастрофа запоминается её участникам сюрреалистическими кусками, хаотично рассыпанными в сознании, слепленными потом силой бреда, как силой притяжения.
Быков не было, но...
Где-то вдали, в безвозвратном вчера, звонили купола Лавры - именно такая ассоциация: купола, не колокола... а потом - грохот и крики... и резко выпадающие из сознания звуки - водопад, водоворот, чернота... а выбросило на поверхность где-то здесь, среди белых стен и больничной аппаратуры. И тело, как никогда в жизни, знало, зачем больницу называют больницей. Осязание во всём происшествии было куда ярче и сильнее зрения.