Вера
Шрифт:
Домой я приехала в полубредовом состоянии. Достала дорожную сумку и покидала только важные вещи. Мальчишки вернулись со школы весёлые, голодные и громко тараторили, что-то обсуждая. Увидев меня, примолкли. Только старший спросил, не заболела ли я. На что я отрицательно помотала головой. Пожарила сыновьям яичницу, попросила собрать основные вещи и убежала в школу забирать документы.
А сейчас я сижу в плацкартном вагоне и смотрю через окно вдаль, провожая свою прошлую разбитую жизнь. Рядом сидят мальчишки и едят Ролтон, закусывая бутербродами с ливерной колбасой. В руках держу стакан с крепким
2.
Отчий дом встречает меня ароматом маминых пирожков с капустой и запахом воска для церковных свечей. Значит папа прячется в комнате. Я стаскиваю обувь пятками и кидаю сумку с рюкзаками в зале. Мальчишки усаживаются на диван с полосатым покрывалом, включают телевизор, а я бегу прямиком на кухню. Облокачиваюсь об дверной косяк и улыбаюсь.
За обеденным столом стоит мама в своём любимом стареньком фартуке и повязанной платком головой. Она со всем усердием смазывает маслом загорелый пирог. Такая родная. Немного худее, чем я её помню. На лице прибавилось морщин, в волосах седых волос. Но все-равно это мой самый родной человек, которого я не видела целых одиннадцать лет…
Пробегаю взглядом по кухне. Ничего не изменилось. Те же короткие занавески, на подоконнике рядом с фиалками соседствует банка с чайным грибом. Тоже одно время выращивала и пила. Но результата особо не почувствовала и забросила это дело. Холодильник всё так же шумно тарахтит. Днепр. Перевожу взгляд на маму и не выдерживаю.
— Мам! — кричу я радостно и подбегаю обниматься. Мама охает.
— Дочка! Как же? — плачет женщина, крепко стискивая меня в своих уютных объятиях.
— Ты в последнем письме и не писала, что собираетесь приехать. Сюрприз-то какой!
— Да, мам, для меня это тоже сюрприз.
— А где же внуки? Хочу на них вживую посмотреть. На фотографиях они такие взрослые.
— Саша! Павлик! — кричу я. — Идите сюда!
Мальчишки прибегают и настороженно обнимаются со своей бабушкой. Конечно, они же её совершенно не знают. Лишь через письма и междугородние звонки. Навестить всё как-то денег не хватало. Стыдно конечно. Теперь вижу и понимаю, как я могла оставить родителей без своей любви, без любви внуков? Всё правильно, что вернулась.
Мама зовёт отца. Папа, бурча что-то под нос, плетется на кухню. В майке заляпанной воском, в трениках с вытянутыми коленками и очками на лице, таким я его и помню. Он конечно сдал за эти годы. Поправился, весь поседел и как-то даже ссутулился спортивный когда-то мужчина. Да, годы берут свое. Дед радостно обнимает своих внуков и пускает скупую слезу при виде меня. Я ведь единственных у них ребенок. Всю свою любовь они дарили только мне.
Мама заставляет нас идти мыть руки, сажает за стол, и наконец сытно и вкусно кормит вкуснющим пирогом. Весь вечер проходит за разговорами. Родители рассказывают про свою жизнь, про соседку Клаву, которая легла с инсультом. Про наших
Когда Сашка с Павликом начинают клевать носом, мама расстилает им в моей комнате, которая практически не изменилась с тех пор, как я вышла замуж. Папа тоже ложиться спать. И мы остаемся наедине с мамой. Пьем чай с шиповником, который она сама летом собирала и с мятными пряниками. Я снова улыбаюсь. Родные стены постепенно залечивают мои раны. С тех пор, как переступила порог родного дома, я ни разу не вспомнила про Игоря.
— Мам, оказывается я так по вам всем соскучилась! Ты даже не представляешь! — смотрю в её добрые, испещрённые морщинками глаза. Она берет мою ладонь и начинает гладить.
— Верунь, я у тебя не стала спрашивать при мальчиках про Игоря. Расскажи сейчас.
— Ох, мам, — прикрыла я глаза. Боль снова накатила удушливой волной. Вздохнула, открыла глаза, только теперь не улыбающиеся, а наполненные бесконечной тоской. — У него вторая семья есть.
— Как это вторая семья? Так разве бывает?
— Оказывается бывает. Завел любовницу. Говорил, что на работу уходит, а сам к ней бегал. Месяц назад она ему сына родила. А вчера пришла к нам домой и всё рассказала.
— Какой подлец, — в ужасе креститься моя набожная мама. — Как же так. И что ты надумала?
— А что тут думать, мам. Ушла от него. Заявление на развод подам. Только вот с работой как быть не знаю. На рынок попробую податься. Образования у меня нет.
— Дочка, это правильно. Нечего с таким нечестивцем жить. Грех это две семьи иметь. За деньги не переживай. Пенсия есть. Огород есть. Папе иногда за свечки в церкви продукты подкидывают. Так что прокормимся, не волнуйся. А на счет работы попробуй своей подружке Инке позвонить. Она же сейчас каким-то специалистом в горисполкоме работает. Может и тебе что подберет?
— Инка? Моя Инка Обухова?
— Она теперь у нас Исаева. Замуж вышла за Лешку, который за тобой в школе таскался. Помнишь?
— Лешка Исаев. Конечно помню! Надо же. Рада за них.
— Он же теперь как это модно говорить бизнесмен. Своя парикмахерская. Правда такой тучный стал.
— Лешка? Он же такой худой был! Вечно на нем школьный костюм болтался. Не могу представить его толстым.
— Видать твоя подружка откормила. Она теперь тоже не худышка.
— Мам, я обязательно позвоню Инке. Только, наверное, они переехали, — развожу я руками.
— Так ты у матери её спроси. Или в парикмахерскую Фея сходи. Там тебе всё и расскажут.
— Ну нет, неудобно ходить и выспрашивать. Лучше Тамаре Васильевне позвоню. Так удобнее будет. Спасибо, мам. Как же я без тебя все эти годы обходилась? — со слезами в глазах начинаю обнимать родную женщинк и понимаю, как хорошо, что вернулась домой.
На следующий день просыпаюсь на расправленном стареньком диване со скрипучими пружинами. Смотрю на ковер на стене и улыбаюсь. Вспоминаю, как в детстве любила рисовать по нему узоры. Вытаскиваю из-под одеяла руку и начинаю обводить. Из кухни доносятся веселые голоса моих сыновей. Встаю, накидываю мамин халат и бреду на звук голосов.