Верь мне!
Шрифт:
— Белые люди умеют жить в лесах, они умеют расчищать поля и сеять злаки точно так же, как и Верный Народ, они даже могут приносить жертвы Хечекуму, чтобы умилостивить его и получить от него благодеяние, но чужаки есть чужаки, они никогда не станут Верным Народом. Они — не сыновья Хечекума, каким был мой отец и отец моего отца и все наши предки, какими являемся мы с тобой, — старик был опечален.
— Чужаки не понимают, что все живое имеет единые корни. Когда падает дерево в лесу, то падает и звезда в небе. Поэтому чужаки не спрашивают разрешения у Юм-Какса или хранителя звезд, прежде чем срубить дерево. Они не знают, что
— Без деревьев не будет дождей, пересохнут реки, исчезнет плодородная почва, все умрет — здесь на земле, там — в небе, и даже там — в глубине неба. Так карает Хечекум. Скоро мы все умрем. Я не боюсь этого. Но мне тяжело, очень тяжело наблюдать гибель деревьев и смерть лесов. Все животные умрут, и нашу землю заполонят змеи, которые одни уцелеют.
— Это случится еще при моей жизни?
— Возможно, — глаза старца наполнились печалью.
В нескольких милях к западу высоко в горах, в одной из дальних камер известковой пещеры самка ягуара разрешилась от бремени: щенки появлялись на свет один за другим. Нежная мать облизывала каждого своим шершавым языком, пробуждая в детенышах жизненные силы, она делала это, повинуясь древнему инстинкту, спокойно, ритмично, основательно.
Их было трое, скулящих, торкающихся слепыми мордочками в поисках материнского молока маленьких созданий. Две самочки, желтовато-коричневые с черными пятнами, которые проявятся позже в полную силу, и самец — черные пятна на черном фоне.
В Майями стоял чертовски знойный день, типичная июльская погода. Повышенная влажность, от которой упало бы в обморок и огородное пугало, обещала такую душную ночь, в которую не поможет кондиционер: слабые струи его чуть прохладного воздуха не смогут остудить разгоряченную потную кожу. После игры со Стеффи в гольф Зекери решил поплавать в бассейне. По крайней мере его хлорированная вода сулила хоть какую-то прохладу. Всю вторую половину дня он провел с дочерью и теперь ему недоставало ее солнечного присутствия.
Три последних бесконечных месяца он сосредоточил свои усилия на то, чтобы уладить отношения с женой, и ему это удалось. Их отношения стабилизировались, перешли в спокойное русло.
Она так и не вышла замуж за своего пекаря. О причинах этого Сью предпочитала молчать, но с некоторых пор с ней стало намного проще вести дела. Возможно, она смиряла себя из-за Стеффи.
Беспокоясь о дочери, Зекери взглянул на ее фотографию, стоящую на каминной полке, и спросил сам себя: звонить ему или еще рановато. Сью забрала Стеффи пятнадцать минут назад. — Не сейчас, — кивнул он по-приятельски коту. Он знал, что не уснет, пока не убедится, что они благополучно добрались домой, от Стеффи же звонка не дождешься. Сидя на узком подоконнике по ту сторону окна, иссиня-черный кот внимательно наблюдал за ним своими хищными желтыми глазами. Он появился в тот же день два месяца назад, когда Зекери переехал сюда.
Зекери выдержал еще пару часов в душной комнате, а потом сел в свой камаро и съездил в супермаркет специально за парой пачек кошачьего корма. У них с котом было своего рода соглашение. Кот категорически отказывался заходить в дом, даже чтобы поесть, предпочитая терпеливо ждать каждый вечер свежего кошачьего корма у своего блюдца рядом с бассейном.
— Рано или поздно ты придешь ко мне, — заверил
Он назвал кота Балумом.
Зекери снова взглянул на фотографию, с нее улыбалась девочка, которой скоро исполнится девять лет. После своего возвращения из Белиза он проводил с дочерью каждую свободную минуту, и она расцветала на глазах.
На пасхальных каникулах он повез ее в пустыню Колорадо, потому что знал — только там можно хорошо наблюдать звездное небо. Стеффи была очарована. С высокой отвесной скалы в милю высотой они рассматривали созвездья, следили за падающими звездами, считали мигающие спутники в ясном величественном небе Колорадо. Видя воодушевленное лицо дочери, Зекери делил с ней ее восторг.
И тосковал по ней.
В марте он освободил квартиру Джерри; все, что можно, продал и отдал вырученные деньги местной наркологической клинике.
На следующее утро Зекери обнаружил местопребывание некоего Мартина Бейтмана.
Согласно данным компьютера Бейтман был образцовым заключенным и мог рассчитывать на досрочное освобождение. Зекери, чувствуя полное удовлетворение от содеянного, изменил это положение вещей, внеся коррективы в характеристику Бейтмана. Для чего обратился к своему знакомому охраннику, попросив его об услуге — об очень большой услуге! В результате, в течение следующей недели у Бейтмана неожиданно возникли серьезные проблемы с дисциплиной. Правда, охраннику пришлось после этого подлечить в госпитале сломанную кисть руки, но и Бейтману досталось: две недели он просидел в карцере и получил к своему сроку еще 8 месяцев. По этому поводу Зекери не испытывал ни малейших угрызений совести.
Пленки, которые он забрал из номера Элисон, были его собственные. С них получились невероятно удачные фото руин и портреты Элисон. В феврале он выбрал один снимок, который ему особенно нравился и послал его в Чикаго, приложив ее дневник и короткое письмо с пожеланиями всего наилучшего.
Он получил ответ от нее, написанный красивым почерком — и даже ее собственной рукой! Она благодарила его и сообщала, что работает, ребенок чувствует себя прекрасно, и она скоро позвонит ему в Майями. Она вложила в конверт моментальный снимок улыбающегося очаровательного трехмесячного Адама. О Джейке не было ни слова.
Он перечитывал письмо тысячу раз и жил надеждой в течение 93 дней. Но обещанного звонка не последовало. В мае, готовясь к переезду, он засунул куда-то письмо вместе со всеми ее фотографиями, а когда распаковывал вещи на новом месте, не стал их искать. Фото Адама, правда, Зекери поставил рядом с портретом дочери на ночной столик в своей комнате.
Он тосковал по ней.
Телефон звонил довольно долго, пока Стеффи сняла, наконец, трубку.
— Привет, папа!
Он не собирался ее разыгрывать, а звонил просто, чтобы убедиться: она дома.
— Я так и знала, что ты позвонишь.
— Угадала — это я! Сдаюсь!
Он засмеялся над ее ясно выраженным недовольством тем, что он попусту беспокоится. В девять лет тебе кажется, что с тобой ничего не может случиться.
— Я звоню просто, чтобы напомнить — в следующую субботу в девять мы опять сразимся в гольф. И на этот раз я уж не проиграю, — подкалывал он дочку, — я вызвал пожарников, чтобы они гасили все твои свечи.
— Ну, па-ап!..
— Спокойной ночи, золотко. Я люблю тебя.