Верь мне

Тодорова Елена

– Боже… – подскакиваю на ноги. Деловито собираю использованные ватные тампоны. – Если есть царапины там… Я выйду, чтобы ты обработал, ок?

– Там ничего нет, – отзывается он сипло. – Сворачивайся.

– Да… – подбираю аптечку и, пользуясь возможностью сбежать, сразу же уношу ее обратно в ванную.

Если мое зверское волнение не прикончит меня до утра, это можно будет считать чудом.

– Я развесила твою одежду…

Вместе с трусами, которые он снял…

Господи… Черт… Дьявол… К кому обращаться?

–

Спасибо, – благодарит Георгиев в отличие от меня сдержанно.

– Но вряд ли она высохнет до утра… Отопление сейчас не работает, все холодное…

Боже, конечно, не работает! Конец июля!

Дайте мне умереть…

– Как будет, – отмахивается Саша. – Поеду в сырой.

– Мм-м… Не хотелось бы… Все-таки пятьсот километров…

– Ерунда.

– Выпьешь чая?

– Можно.

Приготовления занимают мой вскипевший мозг и благодаря передышке позволяют снова выровнять дыхание. Занося поднос с дымящимися чашками в гостиную, чувствую себя достаточно сносно.

– А где Габриэль? – спохватываюсь неожиданно.

– Заорав, сбежал, – извещает Саша равнодушно. Уже подслащивает чай, в то время как мои внутренности снова сминает тревога. – Возможно, катается на люстре в твоей комнате. Кажется, туда летел, когда понял, что прикончить за раз меня не получится. По-моему, ему нужен экзорцист.

– Прекрати, – шиплю я.

Беру свечу и отправляюсь на поиски Габриэля. Благо сразу же нахожу. Свернувшись в клубок, он безмятежно спит на моей кровати.

– Бедняжка, испугался, – наклоняясь, несколько раз провожу ладонью по пушистой шерсти. – Отдыхай. Не бойся. Никто тебя здесь не обидит.

Притягивая дверь, возвращаюсь в гостиную.

Сашка сидит у журнального столика на полу. Мне не остается ничего другого, кроме как опуститься на ковер напротив него.

– Что это за числа? – спрашиваю немногим позже, упирая взгляд в татуировку на груди Георгиева.

Хорошо, что есть чай. Чашкой можно занять дрожащие руки.

– Прочитай.

– Тридцать. Семь. Две тысячи пятьдесят семь, – послушно озвучиваю я.

– Верно.

– И? Это?..

– Было ровно год назад, – подтверждает он спокойно.

Но зрительный контакт, который при этом устанавливается между нами, заставляет пространство сотрясаться.

– Наш первый поцелуй, – выдыхаю я.

В комнате сохраняется приглушенное мерцание свечей, но перед глазами зарево разливается, будто тот самый рассвет случается, в лучах которого ласкали друг друга год назад.

– Верно.

– Это… Настолько важно для тебя? – спрашиваю умышленно беззаботно.

Якобы для меня – нет.

– Этот день изменил меня, – констатирует Саша прямо.

И мое тело разбивает дрожь.

– А меня пленил, – выдаю зачем-то.

Прикусываю язык в последний момент, но сказанного, увы, уже не воротить.

– Любовь – капкан, – заключает

мой Георгиев с тяжелым выдохом.

– Дело не в ней.

– Именно в ней, Сонь. И мы до сих пор в этой ловушке.

– Глупости… – опуская взгляд, утыкаюсь им в темную жидкость в своей чашке. – Есть Влада… И вообще…

– Да нет ее… Никого нет, – выдыхает Сашка будто бы устало.

Я задыхаюсь. И упрямо мотаю головой.

– Почему ты не доверяешь Полторацкому? – спешно меняю тему.

– Хотя бы потому, что он – бывший любовник моей матери, – обрушивает он, вынуждая меня вскинуть взгляд и оцепенеть. – Вижу, ты не знала. Это происходило, конечно, много лет назад, когда моя мать была студенткой юридического, а твой Полторацкий – ее преподом. Походу, у него тяга к малолеткам хроническая. Не противно тебе от такого? Мне, блядь, пиздец как противно! Я его вижу… Разорвал бы на хрен! А ты про какое-то доверие… – пробормотав это, хватает лежащую на столике пачку сигарет. – Можно тут покурить?

Киваю без раздумий. Оторопело наблюдаю за тем, как Саша подкуривает. Самой вдруг охота затянуться. Но я ведь знаю, что не позволит. Приходится довольствоваться горьковатым дымом, который он выдыхает.

– Тебе от меня противно? – не могу не спросить, как ни борюсь с собой.

С трудом выдерживаю взгляд, которым Георгиев в тот же миг припечатывает.

– Нет, – грубо высекает он. – От ситуации в целом.

Шумно затягивается. Так же громко и протяжно выпускает никотин в пространство между нами.

– Это тебе мать рассказала? – тараторю, когда удается справиться с эмоциями.

– Да щас, – хмыкает Сашка, сбивая пепел в подставленную мной металлическую крышку от сахарницы. – Сам выяснил. Мать делает вид, что не знает его. За то и зацепился, когда нарыл, что он был ее преподом. Зачем такое скрывать? Копнул глубже, и… вылезли подробности.

– Кошмар какой-то… – бормочу, чувствуя, как сердце в тревоге едва ли не разрывается. – Никому в этой жизни нельзя верить… В который раз убеждаюсь…

– Мне – можно, – звучит так же сухо, как и все предыдущие речи, но безапелляционно. – Знаю, что пока не заслуживаю. Виноват много в чем. Нет смысла перечислять. Просто… Блядь…

Вдох. Трескучая затяжка. Густой выдох никотина.

Глаза в глаза. До скрипа внутри. До дрожи внешне. До всепоглощающего единения.

– Просто знай: я все понял и принял. Никогда не притронусь к тебе в каком-то превратном смысле. Никогда не причиню вред. Никогда не предам. Я бы… – и снова вдох, затяжка, выдох. Не разрывая зрительную сцепку, от которой уже разве что стены не плавятся. – Сонь, я бы очень хотел стать снова близким тебе человеком. Приезжать вот так, иметь возможность видеть и разговаривать. Ничего более. Просто чтобы ты знала, что мне можно доверять… Что я для тебя все, блядь… Абсолютно.