Верь мне
Шрифт:
Я и игнорировал. Пока эта гниль не коснулась Сони.
Сейчас смотрю в ее бездонные глаза и вижу, как там тонет весь этот гребаный мир.
«Утопить хотели, чтобы просто исчезла…»
«…когда я окончательно пришла в себя, на квартире у Лаврентия, был предложен выбор: молчаливое участие в ее постановке или возврат к смертельному приговору через ад насилия всеми теми ублюдками, которые изначально меня держали в порту…»
«Машталер Владимир Всеволодович
При мысли, что кто-то из окружающих меня тварей мог причинить Соне боль, нанести какой-либо вред, лишить ее жизни… Снова и снова разрывает нутро!!!
Снова и снова…
Снова и снова…
Снова и снова…
Бесконечные циклы. Мышцы, все внутренности и кости смешивает в одно сплошное месиво, так что кровью захлебывается та самая многовековая душа.
А Соня волнуется, что у меня сердце от кофе застопорится? Смешно.
Люди, которых я терпел долгие годы подряд, пробудили во мне настоящего монстра. Теперь уже ничего не важно. Есть одна цель. И я знаю, что дьявол во мне не затихнет, пока не уничтожит всех, сука, причастных. Лично, непосредственно или же косвенно. Главное, каждый должен быть устранен навек. Месть – все, ради чего я существую. И заряжен я как никогда прежде. Мне плевать, каким будет финал. Ничто не способно меня остановить.
Труднее всего было не сорваться в тот самый момент, как получил от Сони последнюю информацию. Если после Болгарии я еще сохранял здравую мысль: не становиться убийцей. То после Киева это меня, на хрен, вообще не занимало. Единственное, что сдерживало – осознание того, что смерть – слишком мелкое наказание для таких, как мой отец и Машталер. Они разрушали мою жизнь и жизни сотен людей, в попытке удержать ебаную власть. Лишить их ее и будет полным уничтожением. С последующим медленным гниением за решеткой.
– Если ты боишься меня, то не стоит, – выдаю глухо, когда из сигареты уже нечего тянуть, а подкурить новую не хватает, сука, сил. – Я никогда не причиню тебе вред. Клянусь.
Соня горько улыбается и, вздыхая, как будто смеется.
– Я не боюсь, – шепчет так же тихо. – Просто не хочу оставаться с тобой наедине.
Это больно, однако я, несомненно, заслуживаю. Стойко терплю огненную вспышку, даже когда в глазах жечь начинает.
– Понял, что не хочешь, – выдыхаю сдержанно. – Но это нужно для дела. Надолго тебя не задержу. Посмотришь снимки, и я уеду.
Соня сглатывает и нервно оглядывается. А потом снова совершает это одуряющее движение языком по губам, делая их влажными и будто бы ждущими. Меня.
Любовь – бесовская сила.
Самая непредсказуемая. Самая манящая. И самая, мать вашу, страшная.
Подрыв за грудиной такой мощный, что я почти подаюсь в ее сторону. Я столько всего в своей жизни выдерживаю, и лишь встречи с Соней раз за разом расшатывают, выбивая почву, и заставляют терять равновесие.
Знаю это. Испытываю ужас. И все равно я здесь.
– Хорошо, – наконец, соглашается она.
Первой идет к машине, давая мне возможность перевести дыхание и вернуть себе контроль. Беру все чувства в оцепление.
Мать вашу…
Снимаю с телефона блокировку, открываю нужную папку, ввожу дополнительный защитный пароль и молча передаю мобильник ей.
Соня сосредоточенно смотрит на фотографию одного из людей отца, шумно вздыхает и пролистывает снимок. За ним, практически не задерживаясь, так же поступает со следующим.
– Никого не узнаешь? – сиплю я, не в силах перестать пялиться.
Вижу, как на очередном бурном вздохе вздымается Сонина грудь, как лихорадочно бьется жилка у нее на шее, как трепещут ее ресницы и как подрагивают руки.
– Нет… Я не узнаю так… Почти не видела лиц, когда приходила в себя… Разве что по голосу… – вскидывает взгляд, и я удерживаю этот контакт так долго, как только могу. – По голосу я бы, наверное, узнала… Они мне до сих пор снятся…
Сука… Вот как тут не заорать, если грудь будто когтями дерет?! Рвущая мое окаменевшее тело болезненная ярость оглушает и ослепляет. Размазывает элементарное восприятие. И лишает какой-либо адекватности.
Вдох. Выдох.
Вдох. Выдох.
Запредельное жжение по всем слизистым. Весьма слабое прояснение сознания.
– Один из этих людей вышел на пенсию вскоре после того, как ты уехала в Киев, и переселился с семьей в Карпаты, – озвучиваю первое, что всплывает в памяти. – Думаю, стоит найти его и попытаться поговорить, – так же на ходу прикидываю. И вдруг… Выпаливаю без какого-либо анализа: – Ты бы согласилась поехать туда со мной?
– Нет, – отвечает Соня так же быстро, едва я успеваю сформулировать свое предложение. – И ты тоже не смей… Саша, брось это дело, пожалуйста… Это ведь очень опасно! – выпаливает с очевидным волнением. – Если что-то знаешь, передай Тимофею Илларионовичу и его людям. Они справятся!
– Тимофею Илларионовичу? – все, что я в тот момент слышу. Срывается сначала мое дыхание, а потом и Сонино. Впиваясь в ее лицо взглядом, замечаю, как оно бледнеет. – Почему ты называешь его по имени-отчеству? К нему лично тоже так обращаешься?
– Ну да, и что? – парирует задушено.
– А то, что это выглядит как долбаное извращение.
Богданова распахивает в возмущении рот. Да так и застывает.
Я же, подтверждая ее слова, подвисаю на этом рте.
«Не осли ты… Поцелуй ее!» – взрывает мне мозг один из многочисленных эпизодов прошлого.
Блядь…
– Каждый судит в меру своей собственной распущенности… – стартует было Соня и все же замолкает.
Воздух и без предъявленных нами друг другу оскорблений трещит. Чиркни я сейчас зажигалкой, точно взлетим. Но я ведь завязал с опрометчивыми поступками. Живу по уму, а не чувствами.
Совершаю глубокий вдох и, разблокировав успевший заснуть мобильник, вновь его отдаю Соне и отворачиваюсь к окну.
– Просмотри фотографии еще раз, – прошу сухим тоном.
Она слушается. Боковым зрением вижу, как повторно листает папку.