Верь мне
Шрифт:
Но она не выдает никаких реакций. Вместо этого отталкивает сиденье качелей позади себя и, поднырнув мне под руку, молча уходит в дом.
Я на адреналине иду следом.
Через террасу практически одновременно попадаем с Богдановой на кухню. Я на пороге притормаживаю, чтобы перестроить зрение к яркому после темноты улицы освещению. Соня не останавливается. Пересекая помещение, снимает с держателя над барной стойкой бокал и наливает в него из кувшина воду.
Так как она стоит ко мне спиной, я позволяю себе подойти практически вплотную. Замираю, когда налитый вспыхнувшей, как вирус чумы,
– Отодвинься сейчас же, – шипит Богданова задушенно.
Я в каком-то странном, самому себе непонятном, жесте пожимаю плечами. И на этом все. Салюты в моей груди подрывают меня в небо, где я когда-то был счастлив. Неужели она думает, что я добровольно от этого откажусь и сигану обратно вниз? Я три месяца жил, как зомби. И вот в моем, казалось бы, мертвом теле стартуют не просто какие-то там гормональные реакции… Каждая клетка организма превращается в ебаный биохимический котел.
– Оттолкни меня, если сможешь до меня, блядь, дотронуться.
Почему я уверен, что она не сможет? Да потому что я сам до сих пор не могу к ней прикоснуться! Мы оба знаем: если в ход пойдут руки, это будет новая смерть.
Соня, конечно, пытается сражаться. Совсем как когда-то, когда окатила меня из шланга… Она отводит руку с бокалом назад и выплескивает воду мне в лицо.
Я зажмуриваюсь. Резко втягиваю воздух. По коже бежит мелкая дрожь.
И я вдруг чувствую, как горло продирает смех.
Если бы кто-то рядом ударил по барабанной установке, этот звук бы не был таким поражающим, как тот, что я идентифицирую как свой собственный хохот. Не думал, что способен. После всего, что пережил, все, что ощущал там, где должен рождаться смех – удушливый ком.
Как тут не смеяться, если Соня расписывается под признанием, что чувства и с ее стороны живы?
Особенно, когда она, после воды, прикладывает меня в грудь через кухонное полотенце.
– Да подожди… Подожди ты… – дернув за ткань, выдираю из ее рук этот щит. И она тут же замирает. Глаза на пол-лица. Дыхание по нарастающей. – Знаешь, что было самым мучительным в первые недели? – толкаю шепотом. – Не думать о том, как ты там… Одна в огромном чужом городе… А ты, оказывается, нашла себе папика! Продалась, как шлюха. Тебе нужны были деньги? Почему ты не позвонила мне? Почему, блядь?! Я бы тебе помог! Сука, просто так, понимаешь?! Но ты натрахалась и приехала рассказывать тут всем про какую-то ебучую любовь! Зачем?! Какого хуя тебе там не сиделось, Сонь?!
– А ты сам чем тут занят?! Не трахаешься? – взрывается в ответ неожиданно.
И меня шатает. От сомнений, которые взбаламучивают мое больное нутро вопреки любой логике.
Вдруг все не так, как я вижу? Вдруг не было у нее ничего и ни с кем? Вдруг она реально только моя, только со мной, только меня?
Нет… Нет…
Это невозможно!
– Я никогда не говорил, что секс для меня – только про любовь! Честно, Сонь? Ты, блядь, обесценила для меня и первое, и второе! Не прет ничего теперь. Я, сука, мертв, понимаешь?
– Прекрати… Я ничего тебе доказывать не собираюсь… – пытается меня остановить.
Но слишком слабо.
– Я вчера, знаешь, о чем пожалел?
Едва заметно мотает головой.
Я провожу по лицу ладонью. Смахиваю раздражающую влагу. Наклоняюсь ближе. Давлю в низ ее живота членом. И… Медленно тянусь рукой к ее лицу. Я себя буквально убиваю. Но смысла в этой жизни так и так нет. Поэтому я даю себе волю сгореть от профицита сумасшедших ощущений.
Большим пальцем дотрагиваюсь до уголка мягких розовых губ. Разбухание ядер всех клеток организма. Взрыв. И я в очередной раз разлетаюсь на куски.
Эта смерть особенная. В ней гибнет все плохое. И выживает любовь.
Любовь – все, что я чувствую, когда делаю первый вдох в своей новой жизни.
– Эти губы мои, кому бы ты их после меня ни дарила… Они мои, Соня!
Она не шевелится. Не пытается меня остановить: ни словом, ни действием.
Я же растираю пухлую плоть, оттягиваю, одержимо и все еще нежно ласкаю. Наше общее дыхание становится таким шумным, что, кажется, способно разбудить весь дом. Оно бьет по вздыбленным нервам. И пробуждает все оттенки похоти.
– Вчера я пожалел, что не убил тебя в ту ночь, Соня, – жестко выпаливаю, не испытывая ни малейшего сожаления от того, как эта информация действует.
Она дергается, роняет на пол бокал и в оглушающем звоне битого стекла, наконец, припечатывает обеими ладонями меня в грудь. Вместе с пронизывающим плоть жаром сознание рвет до одури взбудораженный шепот:
– Я никогда не спала с Лаврентием. Ни с кем тебе не изменяла. Не изменяла, слышишь меня?! Ты был единственным! Даже поцелуи были только с тобой. Ну вот… – судорожный вздох с осадком едкого сожаления. – Дождался? Жить с этим сможешь, Саш? Хватит силы поверить? Принимай!
6
…одними чувствами разбитую жизнь не склеить...
– Мне нужно уехать. Я прокололась, – сообщаю Тимофею Илларионовичу на следующий день.
– В каком смысле? – напрягается ожидаемо.
Под гнетом ответственности, которую я, к своему огромному сожалению, не выдержала, опускаю взгляд вниз. Смотрю на грубое полотнище диванных подушек, пока в глазах не возникает жжение.
Рука Полторацкого покидает извилистую спинку софы и по-отечески сжимает мое плечо.
– Соня? – протягивает Тимофей Илларионович с мягкостью, которую он, похоже, проявляет только ко мне.
И этого хватает, чтобы я расплакалась.
– Ну вот… Реву совсем как в наш первый разговор… – пытаюсь сквозь слезы иронизировать. – Я же говорила, что слишком эмоциональная для этого дела… Тем более с Сашей… Я не справляюсь…
Полторацкий едва слышно вздыхает.
– Что ты ему сказала? – спрашивает с той же отличительной терпеливостью.
– Я… – глубокий вдох. – Господи… – шумный выдох. – Я призналась, что измены не было, – озвучиваю это и вздрагиваю.