Верь мне
Шрифт:
— Ну ты и сволочь, Власов…
— А если я тебе скажу, что твою сестру пальцем не тронул? Целовались и то, как дети в первом классе.
Сказал и тут же пожалел об этом — она ведь все равно не поверит, да и зачем, какой смысл теперь в этих словах… Зачем оправдываться? Перед кем? Когда-то он уже пытался оправдаться перед ее отцом — и плакал, и кричал, и даже к Каринкиной совести взывал, да только не поверил ему Горский, даже слушать не стал; без всяких доказательств и разбирательств по липовым бумажкам, якобы доказывающим его виновность, засадил и велел радоваться, что не убил за дочь. Зачем же теперь оправдываться перед кем-то? Назад ничего уже не вернуть, и обиженный выкрик,
— Поясни, — вдруг рядом раздался тихий голос. Увидев злость и замеченную еще в прошлый раз обиду в его глазах, Лика подошла ближе.
— Что тебе пояснить? — со злостью выпалил Власов. — Как целуются дети в первом классе?
— Карина спала с тобой добровольно?
— Она со мной вообще не спала. Не было у нас ничего. И уж тем более, я ее не насиловал.
— Власов, Карина была беременна!
— Сочувствую, твоя сестрица оказалась шлюхой. И не надо на меня так смотреть — заделывать детей, не прикасаясь к женщине, я не умею.
— Максим, подожди, — замотала головой Лика. — Но ты же сам признался тогда?
— А ты думаешь, так сложно заставить двадцатилетнего мальчишку дать нужные показания?
— Кому нужные?
— Это не по адресу вопрос. У папочки своего спроси.
— Отец уверен, что ты виновен.
— Я не трогал Карину, еще раз тебе говорю.
— Хорошо, предположим. Но если ты не виноват был, почему тогда сдался? Почему не подал аппеляцию? Почему не доказывал, что невиновен?
— У меня были шансы тягаться с твоим папашей?
Ну да, тягаться с Горским у парня из простой семьи шансов немного. Осознание, что Власов действительно мог быть не виноват, приходило медленно. Да, Лика знает, что отец ее далеко не ангел. Но чтобы засадить невиновного… Да нет, Власов врет. Или же не помнит ничего. Говорили, он пьяным был, а по пьяни ведь чего только не бывает… Вон, друг его, Сажинский, тоже никогда не позволял себе руки распускать, а налакался — и стал совсем другим человеком, и не факт, что завтра, протрезвев, он вообще вспомнит, что творил.
— Лик, тебе лучше уйти сейчас и эту тему не поднимать. Уходи, не доводи до греха.
— Я хочу знать правду.
— Я все сказал. Верить мне или нет — дело твое, для меня это уже ничего не изменит.
Нет, человек не может врать и так отчаянно в свое вранье верить. Лика слышала дрожь в его голосе, видела, как пальцы спешат смять сигарету, и чувствовала, как жаждут они сжаться на ее собственной шее. То, что сказал Власов, не может быть правдой. Потому что если это правда, то не он чудовище, а ее отец и сестра. Потому что если это правда, то по вине ее семьи двадцатилетний парень лишился свободы и молодости, а его мать — жизни. Потому что если это правда, то… это ужасно, мерзко и гнусно, и слов не хватит выразить все те крайне неприятные ощущения, от которых закладывает уши и выступает на спине холодный пот. Нет, это не может быть правдой. И все-таки, глядя на человека, сидящего перед ней, вспоминая их недавнюю встречу, все больше и больше склонялась Лика к тому, что Власов не врет. Она почти не знала Каринку, она не так хорошо знает своего отца, как хотелось бы в эту минуту, но она понимает, что нельзя так врать и нельзя взрастить в себе столько обиды,
— И что ты намерен теперь делать? — дрогнувшим голосом спросила Лика, понимая прекрасно, что не одна Карина, а вся ее семья, поверившая лжи, осудившая и предавшая «правосудию» невиновного — одно большое зло для человека, сидящего напротив.
— Какие есть предположения?
— Будешь мстить?
— Вы мать мою убили. Еще вопросы есть?
— И как именно ты собираешься это делать? Убьешь нас? Посадят же…
Власов рассмеялся. Зло. Громко. Глаза потемнели, улыбка обернулась звериным оскалом.
— Ты всерьез полагаешь, что меня этим можно запугать? Ты опоздала на восемь с лишним лет.
— Максим…
— Что «Максим»? Все, Лик, хватит. Уходи. По-хорошему прошу тебя, уйди. Лучшее, что ты можешь сделать — это не попадаться мне на глаза. Я знаю, что твоей вины в случившемся нет, и мне не хотелось бы причинять тебе вред, но лучше не испытывай мое терпенье, я не тебя — Каринку вижу.
Где-то в глубине души он ждал, что она начнет плакать и оправдываться, выгораживать свое семейство, и стремительно, кропотливо выстраивал стену безразличия; ему плевать, «не знали» ли они, свято ли «верили» в непогрешимость собственной дочери — итог один, и изменить его уже нельзя.
Но Лика молчала. Растерянно смотрела на него и отступала к двери… Да, она не виновата. И мать ее не виновата. А отец всего лишь защищал дочь и не допускал даже мысли, что его Карина могла оговорить невиновного человека. Никто не допускал такого варианта. Но есть ли смысл доказывать это Власову? Есть ли смысл оправдываться перед человеком, пострадавшим от рук ее семьи? Что ему сказать? Прости? Как жаль? Если Власов действительно не виноват, то вряд ли слова здесь уместны.
Лика отступала — ей сейчас действительно лучше уйти. Пять утра. Светает. За дверью тихо, но далеко не всем спится в эту минуту. Девушка поежилась от мысли, что ей придется выйти из убежища и босой, в одной рубашке, без белья пройти через три этажа под любопытные взгляды охранников и коллег, наткнуться для полного счастья на выползающих после ночного веселья пьяных постояльцев, а может, и самого Сажинского… На ближайшую неделю «слава» ей здесь уже обеспечена: сначала ее едва не насилуют, потом голую через всю гостиницу тащат, а теперь она покидает чужой номер в одной рубашке как дешевая ночная бабочка, не заслужившая даже минутки, чтобы одеться. Да, Горская, не твой сегодня день, не твой. Хоть плачь теперь…
— Максим, — Лика вдруг обернулась к Власову и робко, боясь даже взглянуть на него, попросила: — Ты не мог бы… принести мою одежду?
На то, что он поможет, надежды у нее, конечно, мало. Не ожидал такой просьбы и Макс. От неожиданности даже изволил окинуть бедолагу беглым взглядом, отметив про себя, что вид у нее, конечно, тот еще… Стыдно ей? Боится перед «своими» показаться? Но ему-то что? Это ее проблемы, и пусть спасибо скажет, что одним стыдом отделалась. И все же крайним, случись что, опять будет он…
Расценив его молчание как вполне закономерный, справедливый отказ, Лика едва заметно кивнула, соглашаясь, и уже потянулась к ручке, но за спиной вдруг недовольно вздохнули и зашевелились.
— Жди здесь, — без малейшего усилия Макс отодвинул девушку от двери. — Где твоя одежда?
Прошло минут десять. Когда он вернулся, растерянная, потерянная Лика стояла на том же месте и смотрела в одну точку.
— Олег уже уехал, можешь не бояться.
— Спасибо, — тихо ответила Лика, забирая пакет с одеждой, туфли и клатч.