Вепрь
Шрифт:
— Где стол был яств, там гроб стоит, Серега! — подмигнул мне Тимофей.
"Вот оно, обязательное среднее образование в действии". Я покосился на Обрубкова. Егерь чиркнул зажигалкой. Я и забыл, что у меня во рту — неприкуренная сигарета.
— Водки дайте! — прохрипел старший из братьев, шатаясь вокруг стола.
Водки ему дали. Евдокия Васильевна сжалилась. Семен ей был нужен еще живым. Братья освободитесь от гладкоствольного оружия, составив его в неполную пирамиду. Поллитровку они распили из горлышка. Виктор
— По русскому обычаю на поминках не чокаются, — просветил его Ребров-старший.
Руководивший мероприятием Паскевич открыл красную папку для вручения грамот и глухо откашлялся над изголовьем гроба.
— Рак легких, — извинился он перед собранием — На порошках держусь.
Наш отряд оставался чуть в отдалении. Часть прощальной речи Паскевича относило ветром к часовне. Ветер дул от нас. Мы ожидали, когда Филимон с Чеховым установят крест на Никешиной мошне. Мне приходилось порядком напрягать слух, разбирая, о чем толкует старый иезуит над телом татарина.
Загадочная личность Паскевича вызывала во мне уже не только отвращение, но и какой-то болезненный интерес. Отчасти я догадывался, а отчасти стал понимать, что он здесь далеко не по совместительству. Слишком амбициозен и одержим был Паскевич, чтобы под легендой заведующего сельским клубом вести слежку за функционерами областного масштаба. Слишком, по разумению моему, ценным и опытным специалистом он был, чтоб начальство разменивало его на второстепенные задачи, подвластные любому комитетскому приготовишке.
Какие же козни строил в этой глуши капитан всесильных органов и великий мистификатор? Ему бы на Лубянке в теплом кабинете сидеть да перспективную молодежь консультировать. Ему бы жить в трехкомнатной отдельной квартире где-нибудь на Котельнической, уплетать кремлевский паек и лечиться в правительственной клинике. Так нет же, Паскевич сам себе варил овсянку и развлекался картинами про доблестных советских шпионов, медленно загибаясь от рака легких, если не симулировал названную болезнь. А бубен он мне дал, конечно, не из любви к духовому оркестру, возрождение которого мечтал начать хотя бы с меня.
На вепря-оборотня, мне думалось, Паскевич тоже плевал с колокольни Ивана Великого. Бубен был поводом поскорее спровадить меня из дома старухи Белявской. Что-то она знала такое, во что Паскевич никоим образом не стремился посвящать залетных студентов, сочинявших безответственные повести. Что-то очень и очень важное о подлинной его миссии в Пустырях. Утром я действовал под влиянием эмоций. Самолюбие в обойме с отчаянием толкнуло меня на авантюру. Я хотел реабилитироваться в собственных глазах и хотел вернуть Настино уважение. Я хотел отомстить за ее отца. Хотел доказать Обрубкову, что годен к строевой. Хотел избавить село от печного ужаса. Рыцарем без страха и упрека хотел я стать. Ланцелотом Болотным. Что же, Настино уважение
— Нелепая случайность унесла жизнь боевого товарища Фаизова. Не на фронте он погиб, но и не и тылу. Схватка с преступником — тот же бой за мир и хижинах, как написал товарищ Сорокин на переходящей красной рубахе под номером двадцать семь. Инвентарный учет наших святынь — это не формальность. Это учет наших достижений и подвигов. Это есть бережное отношение к прямым уликам наших завоеваний, товарищи.
Гаврила Степанович подошел сзади к Пугашкину и тронул его за плечо:
— Нож нашли? Следователь вздрогнул.
— А, гражданин Обрубков! Вот вы где скрываетесь! — Он тут же напал на егеря с уязвимой стороны. — Вопрос: кто позволил убивать зверя ценных пород, и где лицензия?
— Это — два вопроса, — усмехнулся Гаврила Степанович.
— Очная ставка! — вспылил Пугашкин. — Ваш заместитель — браконьер и щенок! Сам бы не дерзнул!
Я приблизился вместе с Анастасией Андреевной, обнимая ее за талию, к могиле под рябиной. Настя вынула руку из бабушкиной муфты и залепила Пугашкину звонко прозвучавшую на морозе оплеуху.
— Видали? — обрадовался Тимофей. — Знай наших!
Щеки следователя зарделись, отчего внешность его в целом только выиграла. Обыкновенно землистый цвет его лица, приобретенный за годы протирания штанов на допросах, мог испортить аппетит даже заключенным после изнурительной голодовки. Не заднее место красит человека, это уж точно.
Докладчика уже никто не слушал. Все увлеклись назревшим конфликтом. Сама Евдокия Васильевна изволила оседлать свой медицинский чемоданчик в ожидании захватывающего зрелища.
— Пугашкин! — вмешался в инцидент разгневанный Паскевич. — Прекратите драку! Вон отсюда! Я с вами в машине поговорю!
Затравленно озираясь, Пугашкин побрел к грузовику.
— Посерьезней, товарищи! Вы не в клубе! — Паскевич окинул строгим взглядом собравшихся и вернулся к докладу. — Многие еще мешают нам строить счастливое детство. Многие прячутся за спиной советской власти. Будем искоренять. Взвод почетного караула, к прощальному залпу стройся!
Братья-танкисты разобрали гладкоствольную пирамиду, встали на краю могилы и прицелились в пасмурное небо.
— Равнение на жертву! — Паскевич поднял носовой платок, словно дуэльный секундант. — Прощай, дорогой наш товарищ Фаизов! Мир хижинам — война дворцам!
Последние слова его потонули в грохоте ружейного залпа. Вспугнутые вороны снялись с деревьев и, каркая, закружили над кладбищем.
— Что он сказал? — поинтересовался Тимоха, вытягивая из ружья пустые гильзы.
— Мир чижикам — война скворцам, — фыркнул Виктор.
— Товьсь! — Паскевич снова поднял платок.
— Скворцы весной прилетают, деревня! — Ребров-старший, заряжая по второй, смерил фотографа презрительным взглядом.