Венера Прайм
Шрифт:
У Гранта наконец мелькнула догадка:
— Вы подменили яд?
— Естественно. Вам, может быть, кажется, что вы хороший актер, Грант, но, по правде говоря, вас насквозь видно. Я понял, что вы что-то замышляете, пожалуй, раньше, чем вы сами отдали себе в этом отчет. За последние дни я обшарил весь корабль. Было даже забавно перебирать все способы, какими вы можете постараться от меня отделаться. Мне это помогло скоротать время. Яд был настолько очевиден, что прежде всего я позаботился о нем. Но с сигналом опасности я, кажется, переусердствовал и чуть не выдал себя, поперхнувшись первым же глотком:
Он снова невесело усмехнулся:
— Кроме того, я думал, что вы решитесь на что-то более утонченное. Я нашел пятнадцать абсолютно надежных способов убийства на космическом корабле. Но описывать их сейчас мне не хотелось бы.
Это просто фантастика, подумал Грант. С ним обходились не как с преступником, а как со школьником, который плохо выполнил домашнее задание.
— И все-таки вы готовы начать все сначала? — недоверчиво спросил он. — И в случае проигрыша даже принять яд?
Мак-Нил долго молчал. Потом медленно заговорил снова:
— Вижу, вы все еще мне не верите. Это не соответствует вашему представлению обо мне, не так ли? Но, возможно, я смогу помочь вам понять меня. Послушайте меня, Грант, это не так уж трудно: я брал от жизни все, что мог, ни о чем не сожалея, и не слишком терзаясь угрызениями совести, но лучшая часть моей жизни уже позади, и я не цепляюсь за то, что осталось, так отчаянно, как вы считаете. Однако, пока я жив, мне совершенно необходимо самоуважение. Вас это, может быть, удивит, но дело в том, Грант, что некоторые принципы у меня имеются. В частности, я… я всегда старался вести себя как цивилизованный человек. Не скажу, что это всегда мне удавалось. Но, сделав что-либо неподобающее, я всегда старался загладить свою вину.
Он опять помолчал, а затем так, точно не Грант, а он сам нуждался в оправдании, объяснил:
— Я никогда не питал к вам симпатии, Грант, но я часто вами восхищался. Вот почему мне очень жаль, что все так случилось. Особенно я восхищался вами в тот день, когда корабль получил пробоину.
После этих слов Мак-Нил запнулся и не смог сразу подобрать нужные слова. Когда он заговорил снова, то избегал встречаться взглядом с Грантом.
— В тот день я показал себя не с лучшей стороны. Случившееся потрясло меня, ведь я всегда был уверен, что выдержу любое испытание, но… в общем удар был слишком силен, он сбил меня с ног, я не выдержал…
Он попытался шуткой скрыть смущение:
— Такая же история случилась со мной в моем первом полете. Я был слишком уверен, что никогда не заболею космической болезнью, а в результате именно из-за излишней самоуверенности мне было особенно тяжело. Но я переборол себя — переборол тогда и переборол теперь… Большим сюрпризом, — мало что в моей жизни так сильно удивляло меня, — стало то, что я увидел, что именно вы, вы — «Стальной Грант», начинаете ломаться… О, конечно, история с вином! Я понимаю, вы сейчас думаете о ней. Так вот, это — единственное, в чем я НЕ раскаиваюсь. Я сказал, что всегда старался вести себя как цивилизованный человек, а цивилизованный человек должен знать, когда напиться. Но вам этого, пожалуй, не понять.
Между тем, как ни странно, именно сейчас Грант начал его понимать. Только сейчас он почувствовал, как сильно заблуждался насчет Мак-Нила. Нет, «заблуждался» — не
В первый и — учитывая обстоятельства — в последний раз ему стали ясны истинные мотивы поведения инженера. Теперь он понимал, что перед ним не трус, пытающийся оправдаться перед миром: никто и не узнает, что произошло на борту «Стар Куин». Да и Мак-Нилу, с его так часто раздражавшей Гранта самодостаточностью, вероятнее всего, наплевать на общественное мнение. Но ради той же самодостаточности ему необходимо любой ценой сохранить собственное доброе мнение о себе. Иначе жизнь утратит для него всякий смысл, и на такую жизнь он ни за что не согласится.
Инженер пристально наблюдал за Грантом и, наверно, почувствовал, что тот уже близок к пониманию ситуации, так как внезапно изменил тон, словно жалея об излишней откровенности:
— Не думайте, что мне нравится проявлять донкихотское благородство, подставляя другую щеку. Подойдем к делу исключительно с позиций здравого смысла. Какое-то соглашение мы ведь вынуждены принять. Приходило ли вам в голову, что, если один из нас спасется, не заручившись соответствующими показаниями другого, оправдаться перед людьми ему будет нелегко?
Это обстоятельство Грант в своей слепой ярости совершенно упустил из виду. Но он не верил, чтобы оно могло чересчур беспокоить Мак-Нила.
— Да, — сказал он. — Пожалуй, вы правы.
Сейчас он чувствовал себя намного лучше. Ненависть испарилась, и на душе у него стало спокойнее. Даже то, что дело приняло совсем не тот оборот, какого он ждал, уже не слишком его тревожило.
— Ладно, — сказал он равнодушно, — покончим с этим. Где-то здесь должна быть колода карт.
— Я думаю, нам сначала нужно сделать заявления для Венеры — нам обоим, — последние два слова инженер подчеркнул голосом. — Надо зафиксировать документально то, что мы действуем по полному согласию — на случай, если потом придется отвечать на разные неудобные вопросы.
Грант безразлично кивнул. Он был уже на все согласен. Он даже улыбнулся, когда десятью минутами позже вытащил из колоды карту и положил ее лицом вверх рядом с картой Мак-Нила.
17
— И это вся история? — спросил первый помощник, соображая, как бы соблюдая все приличия, поскорее добраться до передатчика и связаться с отделом новостей.
— Да, — ровным тоном сказал Мак-Нил, — это вся история.
Помощник, покусывая карандаш, задал следующий вопрос:
— И что, Грант воспринял это совершенно спокойно?
Капитан одарил его свирепым взглядом, а Мак-Нил холодно посмотрел на первого помощника, — было ясно, что этот вопрос был предвестником будущих крикливых, сенсационных заголовков, — и, встав, направился к иллюминатору:
— Вы ведь слышали его заявление по радио? Разве оно было недостаточно спокойным?
Помощник вздохнул. Слабо все же верилось, что в подобной ситуации двое людей сохранили такое достоинство, так бесстрастно вели себя. Помощнику рисовались ужасные драматические сцены: приступы безумия, даже покушения на убийство. А в рассказе Мак-Нила все выглядело так гладко. До обидного гладко!