Вендиго (сборник)
Шрифт:
— По моему мнению, — продолжал Джон Сайленс, глядя то на меня, то на священника, — мы имеем дело с феноменом ликантропии — превращения человека в волка или иного дикого зверя, со всеми присущими современной эпохе осложнениями, которые могут…
Он не закончил, так как миссис Мэлони вскочила и побежала к своей палатке, опасаясь услышать что-нибудь страшное, и тут из-за изгороди появился Сангри.
— У входа в мою палатку следы, — выпалил он. — Зверь был здесь ночью! Доктор Сайленс, вы просто обязаны пойти и сами их увидеть. Они так же отчетливо отпечатались на
Позже, когда Сангри уплыл на каноэ половить рыбу в заводях, а Джоан все еще лежала, забинтованная, в своей палатке, доктор Сайленс позвал меня и Мэлони и предложил прогуляться до гранитных плит на дальней оконечности острова. Миссис Мэлони, примостившись на пеньке рядом с дочерью, с равной энергией отдавалась то уходу за пострадавшей, то живописи.
— Оставляем все на вас, — сказал доктор с улыбкой, которая должна была казаться ободряющей, — а если понадобимся, мегафон у вас под рукой.
Атмосфера в лагере была предельно наэлектризована, так что все мы старались говорить спокойно, не давая эмоциям захлестнуть нас.
— Я останусь на часах, — заверила вахтенная, — и буду искать утешение в работе. — Миссис Мэлони с похвальным усердием трудилась над зарисовкой, начатой день спустя после нашего прибытия. — Ибо творчество, — добавила она с гордостью, указывая на свой маленький мольберт, — есть символ божественного; эта мысль помогает мне чувствовать себя под защитой высших сил.
Хмуро взглянув на мазню, которая скорее являлась симптомом болезни, чем «символом божественного», мы пошли по тропке вокруг лагуны. У дальнего ее конца в тени большого валуна разложили костерок и прилегли вокруг.
Мэлони вдруг перестал напевать и повернулся к доктору:
— Ну и что вы обо всем этом думаете?
— Ну, прежде всего, — ответил Джон Сайленс, удобно устраиваясь у скалы, — оно, это существо, человеческого происхождения; вне всякого сомнения, мы имеем дело с ликантропией.
Его слова произвели эффект разорвавшейся бомбы.
— Вы меня крайне удивляете! — воскликнул Мэлони, недоуменно уставившись на доктора.
— Возможно, — пожал плечами тот, — но если вы выслушаете меня внимательно, то, думаю, не будете удивляться — впрочем, быть может, сказанное мной окончательно собьет вас с толку. Это зависит от того, сколько вы знаете. Позвольте мне пойти еще дальше и сказать, что вы недооценили эффект воздействия примитивной жизни на всех вас.
— Каким образом? — спросил священник, слегка ощетинившись.
— Такая жизнь — сильное лекарство для любого городского жителя, а кое для кого оно оказалось чрезмерным. Один из вас стал диким. — Эти последние слова Сайленс произнес очень четко и, окинув нас взглядом, многозначительно добавил: — Да-да, стал дикарем…
Никто не нашелся, что ответить.
— Сказать, что в человеке проснулся зверь, — это не всегда просто метафора, — продолжат доктор.
— Конечно нет!
— Но в том смысле, который вкладываю я, это может иметь очень буквальное и страшное значение. Древние инстинкты, которые никому и не снились, и меньше всего — их обладателю, могут вырваться наружу…
—
— Ну, вот вы и произнесли это слово, — заметил спокойно доктор. — Однако это тот самый случай, когда слово указывает лишь на результат, не выявляя самого процесса; появление зверя, который повадился на ваш остров и даже нападал на вашу дочь, имеет значительно более глубокий смысл, чем просто атавистические тенденции или откат к первобытным истокам.
— Только что вы говорили о ликантропии, — начал было Мэлони, сбитый с толку и явно изо всех сил пытающийся придерживаться только фактов, — кажется, я встречал это понятие, но право же… право, его ведь нельзя понимать буквально в наши дни! Эти предрассудки Средних веков едва ли…
Он обернул ко мне свое жизнерадостное красное лицо, и написанное на нем смятение в любое другое время вызвало бы у меня приступ громкого хохота, однако никогда мне не было настолько не до смеха, как в те минуты, когда Сайленс осторожно подготавливал священника к тому объяснению, которое постепенно вызревало и в моем собственном сознании.
— В средневековых представлениях данная идея могла быть сильно преувеличена — впрочем, для нас это не имеет значения, — терпеливо объяснял доктор, — ведь сейчас мы лицом к лицу столкнулись с современным примером того глубинного явления, которое всегда было фактом. На какое-то время давайте забудем о конкретных людях и рассмотрим определенные возможности.
С этим по крайней мере мы все согласились: пока не узнаем хотя бы немного больше, ни к чему говорить о Сангри или о ком-то еще.
— Основополагающим в этом прелюбопытном случае, — задумчиво произнес доктор, — является то, что двойник человека…
— Вы имеете в виду астральное тело? Об этом я, разумеется, слышал, — вставил, победно хмыкнув, Мэлони.
— Не сомневаюсь, — улыбнулся доктор. — Так вот этот двойник, или текучее тело человека, как я говорил, при определенных условиях обладает способностью проецироваться и становиться видимым для окружающих. Достигается это с помощью определенных упражнений, а также некоторых лекарственных препаратов; кроме того, разрушающие тело болезни могут произвести тот эффект, который обычно сопутствует смерти, — выпустить на свободу этого двойника и сделать его видимым для окружающих. Конечно, каждый слышал о чем-то подобном; и все же это не настолько широко известно, и тот, кто сам не был свидетелем такого явления, вряд ли поверит, что текучее тело способно при определенных условиях воплощаться в иные, нечеловеческие формы, обусловленные основной для человека идеей или желанием. Ведь этот двойник, или, как вы его называете, астральное тело, на самом деле есть вместилище страстей, эмоций и желаний. Воистину это тело страстей — проецируясь, оно, как правило, принимает образ, выражающий ту всепоглощающую страсть, которая его и породила; ну а поскольку состоит это тело из материи весьма пластичной, оно готово влиться в любую навязываемую ему помыслами и желаниями форму.