Великосветский свидетель

Все события и персонажи соответствуют реальным историческим событиям и персонажам.

Названия городов и улиц, трактиров и дворцов, парков и мостов, должностей и присутствий, званий и деталей быта абсолютно

достоверны.

Удивительно теплым апрельским вечером 1878 года к табачной лавке, что на второй линии Васильевского острова, манящей ярко раскрашенной витриной и начищенным колокольчиком у входа, бойко подкатила открытая пролетка. Мужчина импозантного вида с роскошной костяной наборной тростью и утомленным лицом вошел в лавку, а извозчик на козлах, ссутулив широкую спину, предался ожиданию, погрузившись в дрему.

Из подворотни показалась фигура мужчины в изрядно поношенном сюртуке с поднятым воротником. Человек не шел, а словно невесомо скользил по булыжной мостовой, бесшумно переставляя кривоватые ноги. Приблизившись к экипажу сзади, он будто невзначай заглянул внутрь и легкая, почти незаметная ухмылка отразилась на его лице. Ловким манером он выудил из ряда стоявших в ногах баулов и бюваров саквояж рыжей свиной кожи, добротный и вместительный. Среди прочей поклажи это была не единственная заманчивая находка, но мужчина, проявив разумную сдержанность, ограничился только ею. Так же бесшумно он скользнул в ближайшую подворотню, оставив кучера нежиться в сладкой дреме.

Вот уже битых два часа пристав с дюжиной младших чинов и тремя агентами сыскной полиции проводил обыск на воровской малине Ваньки Петуха в Дровяном переулке. Всех посетителей трактира на первом этаже и обитателей громадной квартиры-клоповника этажом выше собрали в самой большой комнате, звучно названной хозяином квартиры «зеркальным зало». Своим названием грязное помещение было обязано старинным зеркалам, развешанным в простенках между окнами. Сами окна были закрыты плотными занавесями, отчего в комнате царил полумрак.

Приставленный к задержанным урядник важно прохаживался меж зеркал с облезлым серебром и взыскательно следил, чтобы публика не перешептывалась. Однако многие этого делать и не пытались, поскольку лыка уже не вязали.

Ночью здесь шла большая карточная игра, и азартные участники ныне испытывали вполне понятные последствия перебора пунша и коньяка. Все знали, что коньяк, подаваемый Ванькой Петухом, был бодяжен умельцами с Лиговки, так что на некрепкие или невоздержанные души напиток воздействовал в прямом смысле сногсшибательно.

Тяжелый смрад висел в квартире: смесь алкогольного перегара, печки, немытых, потных тел и гуталина с начищенных сапог урядника.

Обыск близился к концу, когда под ворохом ношеной одежды один

из полицейских наткнулся на вполне приличный кожаный саквояж. «Не иначе уворованный», — мелькнула мысль в голове полицейского. Ворованным тут было почти все, но саквояж желтой кожи с двумя латунными застежками выделялся среди барахла добротностью и явно немалой ценой. Открыв находку, полицейский обнаружил внутри странный сосуд зеленого стекла, похожий на вместительную кастрюлю с плотно притертой крышкой. Сквозь крышку и ручки была пропущена суровая нить с остатками сургуча.

Саквояж отнесли приставу, который показал его агенту, допрашивавшему в тот момент Ваньку Петуха.

— Что внутри? — спросил агент и, не дожидаясь ответа, извлек из саквояжа стеклянный сосуд. На свету сквозь зеленое стекло стало видно, что внутри находится жидкость, в которой плавает нечто бесформенное.

— Саквояж не мой, вижу в первый раз, — поспешно проговорил Ванька, — всех святых призываю в свидетели и крест клятвенно целовать в том готов.

— Ну, разумеется, — рассеянно пробормотал сыскарь. Он уже не слушал Ваньку. Секундой позже он поднял крышку, и по комнате распространился специфический аптечный запах.

— Эко! — выдохнул потрясенный пристав, а агент развел руками:

— Печень в формалине… Как-то это нехорошо. Ладно бы что-нибудь ботаническое: ежики, там, воробушки всякие в спирте. А вот печень человеческая — это очень даже нехорошо, — задумчиво пробормотал сыщик.

Пораженный увиденным хозяин квартиры приподнялся было со стула, но пристав шагнул к нему и со всего размаху въехал кулаком в ухо. Ванька кубарем полетел на пол и завыл:

— Истинный крест, не мое, понятия не имею, знать не знаю, кто принес — не ведаю, подбросили мне.

— Кто подбросил? — гаркнул пристав.

— Гости, гости.

— Сучий потрох! С нами! В участок! Бить буду собственноручно, — пообещал пристав.

Надо сказать, прозвучало обещание очень даже нешуточно.

— Послушай, Ванька, — невозмутимо продолжил сыскной агент, — если бы твои гости просто играли в карты — ну и пусть себе. Конечно, подпольный игорный дом в столице — это нарушение закона, но до известных пределов с сим злом мириться можно. Но твои дружки-уркаганы не просто мошенничали по-крупному, они еще и на человеческие жизни играть стали. Тут тебе, однако, не Сахалин, не Нерчинск и не Вилюйск, так что свои каторжанские ужимки здесь показывать не след.

— Ничего не знаю, ничего! — запричитал Ванька. Он сделал попытку подползти к агенту, но его движение остановил пристав, наступив сапогом на спину притоносодержателя. — Сам за столом не сиживал, за ставками не следил, ну какой с меня может быть спрос?

— Ты сам подумай, какой может быть спрос с человека, на квартире которого каторжане и человекоубивцы во время карточной игры ставят на человеческие жизни, а потом в этой же квартире находят человеческую печень?

Ванька Петух заплакал. Он проплакал всю дорогу до околотка, и друзья бывалого тюремного сидельца никак не могли понять, что же вызвало эти горючие слезы: искреннее раскаяние или банальное сожаление о собственной бездарно прожитой жизни?