Великое кочевье
Шрифт:
ВЕЛИКОЕ КОЧЕВЬЕ
В книге есть множество названий и терминов из алтайского языка, которые разъяснены в подстрочных примечаниях автора. Поскольку обращение к этим примечаниям требует оперативности, то они представлены прямо по тексту (в квадратных скобках) в конце соответствующих абзацев. Слова, к которым сделаны примечания, отмечены звездочкой.
К версии прилагаются сведения об авторе (About_author.rtf); фото его нигде обнаружить не удалось.
Книга интересна в том числе в этнографическом аспекте: сведениями из жизни и быта алтайцев. Правда, все это
АННОТАЦИЯ РЕДАКЦИИ
Роман "Великое кочевье" повествует о борьбе алтайского народа за установление Советской власти на родной земле, о последнем "великом кочевье" к оседлому образу жизни, к социализму.
Цикл "Гражданская война в Сибири".
ВМЕСТО ЭПИГРАФА
(добавил Г.Н.)
На кирпичном заводе исправтруддома Анытпас сначала копал глину и возил песок с реки. Потом его поставили резать кирпичи. Кожа на щеках его посвежела, глаза стали теплее...
А.Л. Коптелов. "Великое кочевье"
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ГЛАВА ПЕРВАЯ
1
Костер погас на рассвете. Плавно покачиваясь, последние струйки дыма скрылись за густым переплетом черных стропил. Мелкие угли покрылись золой, и в аил* спустилась утренняя прохлада.
[Аил - юрта, сделанная из коры лиственницы. (Здесь и далее в квадратных скобках - примечания автора.)]
Борлай Токушев откинул длиннополую шубу, поднялся с кровати, срубленной из толстых бревен и расположенной, как во всех алтайских аилах, за очагом, на женской половине. Он был одет в потертые штаны из козьей кожи, ситцевую рубаху с большой медной пуговицей. По обычаям предков, Борлай не снимал рубахи, пока она, изношенная в лохмотья, не сваливалась с плеч. Скуластое бронзовое лицо с крутыми бровями и широким лбом, перерезанным глубокой морщиной, не знало воды. Исстари в сеоке Мундус* все считали, что вода безвозвратно уносит счастье человека.
[Сеок - род; Мундус - название одного из сеоков.]
Борлай поспешно накинул на плечи продымленную шубу с волчьим воротником, низко надвинул на лоб круглую рысью шапку с малиновой кистью, опушенную мехом выдры. Он вышел на маленькую лужайку перед аилом, окруженную бурыми лиственницами - каждое дерево в три обхвата, и возраст его никому не ведом, - взглянул на зеленый пух молодой хвои, на голубой простор небосклона.
"Идут большие дни, погожие, спокойные. Месяц первых цветов налился здоровой силой, - отметил Борлай, взглянув на серебряный диск луны над лысой сопкой.
– Самая пора кочевать. Луна полная, сильная, счастье принесет".
Он сходил на ближайший холм за единственной лошадью, вислоухой и пегой, будто молоком обрызганной, и не торопясь стал заседлывать ее.
Тем временем в аиле проснулся ребенок. Он кряхтел в берестяной люльке, стараясь высвободить руки из-под рваной овчины. Карамчи вскочила с постели. Взметнулись длинные полы чегедека*, который она, как все замужние алтайки, не снимала даже на ночь. Чегедек был сшит из дешевого плиса, оторочен радужными лентами, а по груди были рассыпаны красные шарики, связки голубых бус и белые ракушки, похожие на змеиные пасти. В пестрой россыпи терялись черные косы, унизанные
[Чегедек - длинная, широкая безрукавная одежда замужних алтаек.]
Но вскоре грусть легла на лицо матери, и она, низко склонив голову над люлькой, чуть слышно запела:
В сыром ущелье выросший,
Голубой цветок
Увидит ли солнце?
В бедном аиле родившаяся,
Дочь моя
Увидит ли счастье?
Где-то близко послышались шаги.
"Это не муж - у него твердая нога", - подумала Карамчи и надела черную барашковую шапку: посторонний человек не должен видеть непокрытой головы замужней женщины.
Широко распахнув косую дверь, в аил вошла алтайка в старой барашковой шапке, в грязном чегедеке, в рыжих сапогах с крутыми носками. На груди ее блестели тщательно начищенные монеты. Годы бросили на лицо густую сетку морщин и глубокую усталость. Поредели черные брови, повыпадали длинные ресницы из воспаленных век, и поблекли когда-то полные, румяные щеки. Во рту торчала длинная трубка из лиственничного корня, опоясанная медным кольцом.
– Дьакши-дьакши-ба?* - тихо спросила гостья.
[Дьакши-дьакши-ба?
– приветствие, означающее: "Все ли у вас хорошо?".]
– Дьакши, - ответила Карамчи и глазами указала на козью шкуру возле очага.
– У тебя все ли хорошо?
– Хорошо, - чуть слышно вымолвила та.
Хозяйка аила знала, что Чаных пришла с обидами на мужа, семнадцатилетнего Ярманку, самого младшего Борлаева брата, и ни о чем больше не спросила.
– Я верила, что он чист, как ясное солнышко, как цветок лесной, никем не тронутый...
– запричитала гостья. Голова ее затряслась, а из глаз хлынули слезы. Трубка упала в золу возле очага.
Утирая ладонями дряблые щеки, Чаных крикливо жаловалась:
– Была бы женщина телом мягкая, не так обидно было бы. А то погнался за девчонкой суше тонкой головешки.
Карамчи достала из-за голенища кожаный кисет с листовым табаком, смешанным с березовой корой, набила трубку и подала гостье.
– Я думаю, что люди наврали про него. Он, муж твой, к отцу Яманайки просто в гости ездит, араку* пить. Сама знаешь, они соседи ваши...
[Арака - самогонка, изготовляемая из кислого молока.]
– Я все знаю, - сердито перебила Чаных, глаза ее сразу высохли, в зубах захрустел черемуховый мундштук.
– Он ездит к Яманайке. Вчера сам сказал, что у меня зубы валятся, что я скоро сдохну и тогда он женится на этой подлой девке.
Хозяйка захохотала нарочито громко, и на ее груди зазвенели украшения из медных пятаков.
– Этого никогда не будет. Яманай и брат твоего мужа из одного сеока Мундус. Все женщины в сеоке - всем мужчинам сестры. Кто ему позволит жениться на сестре?