Великий раскол
Шрифт:
Прекрасные глаза царевны смотрели весело и светло.
— Изрядно, преизрядно! — похвалял учитель. — А каково есть арифметикиино челобитье до учащейся юности?
— Челобитье арифметикиино таково есть:
Приими, юнице, премудрости цветы, Разумных наук обтецая ветры, Арифметикии прилежно учися. В ней разных правил и штук придержися, Ибо в гражданстве к делам есть потребно Лечити— Оптиме! Оптиме! — похвалял учитель, любуясь своей ученицей.
— А что есть «оптиме»? — удивленно спросила царевна.
— «Оптиме» есть велия похвала римская, сиречь «преизряднейшее», «препохвальненшее», изряднее чего быть не может.
— А что есть «верты», учителю? — снова спросила любознательная ученица.
— «Верты» суть множественное число, по грамматикии, от «верта», а «верта» есть мать и сестра «вертограда»: попросту «верта» есть сад.
— А что есть «штук»?
— «Штука» есть слово польское и украинское и равносильно слову «художество».
Царевна глянула в окно и улыбнулась.
— Государь батюшка вышел на смотр, — сказала она, продолжая весело улыбаться. — А бояре-те, бояре как земно кланяются головами в песок, красны, что раки, пыхтят, как…
Она совсем рассмеялась. Тонкая улыбка змейкой пробежала по губам и глазам Симеона Полоцкого.
— Усердие свое великому государю являют, — заметил он скромно.
— Ах! Дьяк Алмаз Иванов уже тринадцатый поклон кладет, — снова засмеялась царевна, — кувыркается…
— Он легонький, худ гораздо, ему не тяжело, — пояснил Симеон.
— Ах! А князь Трубецкой, Алексей Никитич, с земли не может подняться… ах!
— Тучен он и стар гораздо…
— Ево поднимают князь Юрье Ромодановской да Ртищев Федор… ах, подняли! Подняли! Государь батюшка смеется… руку жалует…
Царевна вспомнила, что она отвлекается от «урка», и зарделась… потом отвернулась от окна, чтоб не соблазняться «кувырканьями» бояр.
Симеон Полоцкий понял это.
— А коликогуба есть арифметикия, царевна Премудрость? — с ласковою улыбкою спросил он.
— Арифметикия есть сугуба.
— Изрядно… А каково есть арифметикиино первой части последствие?
— Арифметикиино последствие гласит сице:
О, Любезнейшая прочитателько, Буди о Христе ты снисателька, Да в науке сей будешь свершенна. И везде у всех добре почтенна. Но еще молю тя потщися, Прочих частей изучися, В них же охотно ся понуди, В политикии всей свершенна буди, Да будешь почтена всеконечно И увенчана от всех венечно.— Оптиме! Сугубо и трегубо! Оптиме! —
Царевна вдруг засмеялась, да так детски искренно и звонко, что даже Алексей Михайлович, занятый важным государственным делом, счетом земных поклонов своих бояр и других сановников, оглянулся на терем царевны и добродушно улыбнулся…
— Батюшка государь сюда смотрит и смеется, — сказала царевна и быстро спряталась за полог, словно вспугнутая птичка.
— Великий государь любит тебя, царевна, паче всех, — серьезно заметил Полоцкий.
— А я, ах, я батюшку государя таково крепко люблю, таково крепко!.. А однова он говорил мне, что когда ево царевичем заставляли уроки учить, так повсядень велели прочитовать «Похвалу розге»… А «Похвала розге», батюшка сказывал, такова:
Розгою дух святой детище бити велит, Розга убо ниже мало здравия вредит…Она снова засмеялась… Симеон, позвякивая четками, ласково смотрел на нее и улыбался…
— А дальше, батюшка, сказывал, тако:
Благослови, боже, оные леса, Иже розги добрые родят на детские телеса, Да будут благословенны и оные златые времена, Егда убо секут розгами людские рамена…— Ныне сему не учат, — заметил Симеон, когда царевна кончила.
— А «комидийным действам» учат? — наивно спросила юная царевна. — Ах, как оные «действа» хороши, зело хороши!
Симеон Полоцкий скромно потупился, и даже немножко как бы румянец показался на его бледном, бесцветном лице.
— А ты, царевна, видела их? — спросил он, немного подумав.
— Одним глазком видела, когда у батюшки в палатах оные действа показывали… Я из-за полога смотрела… Таково хорошо!.. Выходит это Навуходоносор, царь гордый такой, страшный, и с ним боярин Амир, и боярин Зардан, и слуги, и воины… А лицедей и говорит государю-батюшке:
То комидийно мы хощем явити И аки само дело представити Светлости твоей и всем предстоящим, Князем, боляром, верно ти служащим, В утеху сердец здрави убо зрите, А нас в милости сохраните…Бесцветное лицо монаха расцвело, глаза были необыкновенно светлы, губы подергивались…
— Память-то какова у тебя, царевна Премудрость, золотая! Воистину золотая! — радостно бормотал он, не спуская глаз с раскрасневшегося личика девушки.
— А как весело было, когда были «ликовствования», и на поле Деире, когда Навуходоносор царь велел гудцам трубить и пискать… Ах, таково хорошо! И болван злат, идол Навуходоносоров, и пещь огненная, и три отрока в пещи, и ангел… Ах, как они, бедненьки, отроки-те, не сгорели в пещи!