Великий раскол
Шрифт:
Да, исход борьбы… Патриархи велят читать правила поместных соборов.
«Кто покинет престол волею, без наветов, — возглашал Илларион рязанский, — тому впредь не быть на престоле».
— Эти правила не апостольские! — прерывает его Никон, — он неутомим в борьбе. — Эти правила и не вселенских соборов и не поместных; я этих правил не принимаю и не внимаю!
— Эти правила приняла церковь, — возражают ему.
— Их в российской кормчей нет! — кричит Никон. — А греческие
— Наши греческие правила прямые! — не выдержали оба патриарха.
— Когда он отрекался с клятвою от патриарша престола, то мы его молили, чтоб не покидал престола, — вмешался еще один архиерей, тверской, — но он говорил, что раз отрекся и больше не будет патриархом, а коли-де ворочусь, то буду анафема.
— Неправда! затея!
— Никон говорил, что обещал быть на патриаршестве только три года, — возвысил голос Родион Стрешнев, вставая и встряхивая молодецки русыми кудрями.
— Затея! ложь!
— Не затея!
— Затея!.. Я не возвращаюся на престол… Волен великий государь.
— Никон писал великому государю, что ему не подобает возвратиться на престол, яко псу на свои блевотины! — долбанул тщедушный дьяк Алмаз своим здоровым голосом, подымаясь над кипами бумаг и харатейных свитков.
— Затею говорит дьяк! — огрызнулся подсудимый в сторону Алмаза Иванова. — Не токма меня, и Злотоуста изгнали неправедно!
— Эко-ста Златоуст! — послышалось среди бояр. — Не Златоуст, а буеуст!
Никона это окончательно взорвало. Он, казалось, позеленел.
— Ты, царское величество, — грубо обратился он влево, — ты девять лет вразумлял и учил предстоящих тебе в сем сонмище, а они все-таки не умеют ничего сказать. Вели им лучше бросить на меня камни — это они сумеют! А учить их будешь хоть еще девять лет — ничего от них не добьешься!.. Когда на Москве учинился бунт, то и ты, царское величество, сам неправду свидетельствовал, а я, испугавшись, пошел от твоего гнева.
Эти речи и тишайшего взорвали. Он вспыхнул.
— Непристойные речи, бесчестя меня, говоришь! На меня бунтом никто не прихаживал, а что приходили земские люди, и то не на меня: приходили бить челом мне об обидах.
Голос царя сорвался. Собор превратился в бурю, когда Алексей Михайлович, тяжело дыша, как бы просил защиты у собора. Со всех сторон заревели голоса и застучали посохи.
— Как ты не боишься Бога! Непристойные речи говоришь и великого государя бесчестишь!
— В сруб его, злодея!
— Медвежиной обшить его да псами затравить!
— Вот я его, долгогривого!
Макарий повел по взволнованному собранию
— Для чего ты клобук черный с херувимами носишь и две панагии? — спросил он подсудимого.
— Ношу черный клобук по примеру греческих патриархов… Херувимов ношу по примеру посковских патриархов, которые носили их на белом клобуке… С одною пана-гиею с патриаршества сшел, а другая — крест — в помощь себе ношу.
Он говорил задыхаясь. Он чувствовал, что для него все кончается, почва уходит из-под ног и потолок, и небо рушатся на него. Архиереи что-то разом говорили, но он их не слушал, а махал головою, как бы отмахиваясь от мух.
— Знаешь ли ты, что александрийский патриарх есть судия вселенной? — снова обратился к нему Макарий.
— Там себе и суди! — с досадою, небрежно отвечал подсудимый; ему, по-видимому, все надоело, он устал, скорей бы лишь все кончилось… — В Александрии и Ан-тиохии ныне нет патриархов: александрийский живет в Египте, антиохийский в Дамаске.
— А когда благословили вселенские патриархи Иова митрополита московского на патриаршество, в то время где они жили?
— Я в то время не велик был, — неохотно отвечал подсудимый.
— Слушай правила святые.
— Греческие правила непрямые: печатали их еретики!
— Хотя я и судия вселенной, но буду судить по Номоканону… Подайте Номоканон! — неожиданно сказал Паисий, но так громко, что все посмотрели на него с удивлением.
Макарий взял со стола книгу и высоко поднял ее над головою, как в церкви.
— Вот греческий Номоканон.
Потом, поцеловав ее, передал Паисию, который также поцеловал ее и обратился к собору с вопросом:
— Принимаете ли вы эту книгу яко праведную и нелестную?
— Принимаем! принимаем! — раздались голоса.
— Приложи руку, что наш Номоканон еретический, и скажи именно, какие в нем ереси? — настаивал Макарий.
— Не хочу!
— Подайте российский Номоканон! — продолжал Макарий своим сильным, звучным голосом.
Алмаз Иванов, торопливо шагая, принес требуемую книгу.
— Он неисправно издан при патриархе Иосифе! — огрызнулся Никон, жестом отстраняя книгу.
— Скажи, сколько епископов судят епископа и сколько патриарха? — добивал его Макарий.
— Епископа судят двенадесят епископов, а патриарха вся вселенная!
— Ты один Павла епископа изверг не по правилам. Тут вступился царь, желая скорее кончить этот томительный спор.
— Веришь ли ты всем вселенским патриархам? — спросил он кротко. — Они подписались своими руками, что антиохийский и александрийский пришли по их согласию в Москву.