Великий план
Шрифт:
— Ты ошибаешься. Когда я воевал в долине Дринг, у нас ничего не было — даже провизии из империи. И я никогда не хотел становиться королем. Это случилось, когда погиб мой отец, и от меня тут ничего не зависело. И никто не давал мне ни Дьяны, ни Шани. Мне пришлось сражаться, чтобы их вернуть. Заплатил я за это тем, что меня изгнали из Нара. К тому же я потерял Арамур. Так что не думай, будто я много чем владею, Симон, потому что это не так. Теперь — не так.
Симона это не убедило. Он демонстративно отрезал кинжалом еще кусок плода любви и положил его в рот прямо с лезвия. Начав жевать, он лукаво улыбнулся:
— Хочешь обменяться печальными историями, Шакал? Не советую.
— Возможно. Но я не хочу, чтобы ты заблуждался насчет меня. Что бы ты ни слышал обо мне в Наре или от Блэквуда Гэйла, это ложь. Я не какой-то балованный мальчишка-принц. Здесь, в Люсел-Лоре, мы вели тяжелые бои. Мне пришлось повидать немало ужасов. И я потерял друзей. Не заставляй меня вступаться за их память, Симон. Тогда проиграешь ты.
Симон вскинул руки, шутливо показывая, что сдается.
— Ладно. Как я уже сказал — я не хочу тебя обидеть. Но ты слоняешься по замку с таким видом, словно на тебе лежит груз всего мира.
— Ты даже себе не представляешь, — тихо проговорил Ричиус.
— Возможно. Почему бы тебе меня не просветить?
— Спасибо, нет. Это личное.
— Возможно, нам предстоит долго быть вместе, — сказал Симон. — Я уже кое-что рассказал тебе о себе, о том, почему дезертировал. Теперь твоя очередь.
— Мы с тобой не в игры играем, Симон. Я не обязан ничего тебе рассказывать. Симон ухмыльнулся:
— Знаешь, что я вижу, когда смотрю на тебя, Вэнтран?
— Что?
Симон откинулся назад, устраиваясь поудобнее.
— Тебе по-настоящему надоело жить с трийцами. Это заметно. Тебе хочется снова оказаться в Наре, среди своих. И ты не можешь не гадать о том, что сейчас происходит в Арамуре, правда? Я это знаю, потому что у меня самого те же мысли. Мне тоже хотелось бы знать, что происходит в империи, а особенно дома, в Дории. Но я оставил все это позади. А ты не оставил. Не желаешь оставить.
— Не могу, — возразил Ричиус. — Ты ведь не король Дории, Симон. Ты не бросил людей на смерть. В глазах Симона загорелся пытливый огонь.
— А ты бросил?
Это был ужасающий вопрос. Ричиус отвернулся, глядя на землю и недбеденный кусок лепешки.
— Да, — прошептал он. — Я оставил там жену. Ты уже это знаешь. Блэквуд Гэйл ее убил. Гэйл и Бьяджио. — Он закрыл глаза, и перед ним предстало ее лицо. — Ее звали Сабрина.
— Она была очень красивая, — сказал Симон. — Об этом слышали все, кто служил с Гэйлом. То, что он с ней сделал, — это варварство. Мне очень тебя жаль.
— Убийство совершил Гэйл. Теперь он погиб. И, благодарение Богу, от моей руки. Но не тот второй дьявол, Бьяджио. Именно он отдал такой приказ. Они с Аркусом отдали Арамур Талистану. — Ричиус поднял взгляд на Симона и увидел его полное печали лицо. — И я не могу с этим жить. Вот что ты видишь, глядя на меня, Симон. Это не грусть. Это месть.
— Как я уже сказал, мне тебя жаль, — повторил Симон. Как это ни странно, при этом он посмотрел на дерево. — Месть — это страшная штука. Она пожирает человека. И если ты это допустишь, она пожрет и тебя.
— Это уже случилось, — признался Ричиус. — Я не могу думать ни о чем, кроме мести Бьяджио. А потом — об Арамуре. Я поклялся, что когда-нибудь его освобожу, снова верну себе.
Симон насмешливо хохотнул:
— Это серьезная клятва, Вэнтран. Тебе следовало бы поосторожнее относиться к клятвам. Делай их маленькими, чтобы не умереть, пытаясь их сдержать.
— Я сдержу ее, — совершенно серьезно сказал Ричиус. — Я знаю, что это кажется невозможным, но я ее сдержу. Когда-нибудь. — Он пожал плечами. — Как-нибудь.
— С этой клятвой тебе придется умереть, — пообещал ему Симон. — Ты не представляешь себе, с чем пытаешься
— Меня там короновали, — ответил Ричиус. — Я виделся с императором.
— Правда? Тогда у тебя должно было бы хватить ума, чтобы понять, с чем ты имеешь дело. Нар ведь не просто армия или нация. Нар — это даже не легионы. Это образ жизни. Вот что такое Черный Ренессанс, Вэнтран. Он похож на живое существо. И никто не может его остановить. А тем более ты. — Лицо Симона помрачнело. — Один человек просто не может что-то настолько сильно изменить.
— Они промывают мозги вам, легионерам. Они заставляют вас думать, будто без них вы ничто. Но ты ошибаешься. Один человек может все изменить, и очень сильно. Я уже это доказал. И я по-прежнему не буду давать империи покоя, и когда-нибудь я освобожу Арамур. Вот увидишь.
— Один человек против Нара — это сухой листок, Вэнтран. Ты просто слишком молод и наивен, чтобы это увидеть. Может быть, когда-нибудь ты поймешь.
Ричиус понял, что этот спор бесплоден, так что он молча оторвал еще кусок лепешки и запихнул его в рот, запив глотком воды. Тут он заметил, что Симон перестал есть. Нарец задумчиво смотрел на дуб, на огромную рану в стволе дерева, и его взгляд был отрешенным, словно он смотрел сквозь дуб на что-то невидимое Ричиусу.
— Симон! — окликнул его Ричиус. — Ешь.
Симон встал. Он подошел к тому месту, где бросил свой топор, и, подняв инструмент, перевел взгляд с его острого лезвия на обнаженное брюхо дерева.
— Можешь есть дальше, — сказал он. — А мне надо срубить дерево.
15
Сирота
Их называли «Локвальские горы» — и они были великолепны. Высокие и зеленые, плодородные и безмятежные, они славились по всей империи не только своей растительностью и мирной музыкой, но и тем, что за ними скрывался величайший город из всех когда-либо построенных. Только обладатели огромных денег, которых хватает, чтобы нанять корабль, могли попасть в столицу империи, не переходя Локвальские горы. Все остальные, кто совершал паломничество в столицу Нара — Черный город, — пересекали Локвалу. И при этом они шли на риск, ибо никто не мог увидеть эти горы, не изменившись навечно.
Локвальские горы были раем. Именно их художники и поэты Нара называли самым великолепным местом империи, оазисом природы, не тронутым расположенным за ними металлическим городом. В Локвальских горах не чувствовалась едкая вонь столицы, не слышался гул плавилен, где делали медь и чугун. Это был идеальный уголок, не тронутый человеком, — и таким его сделал указ последнего императора Нара, того, который назвался Аркусом Великим. Этот император был неравнодушен к розам и питал неукротимую жажду прекрасного, и хотя он любил механическое чудовище, воздвигнутое им на берегах моря Дхун, он оставался прагматиком и понимал, что аристократам Нара, живущим в Черном городе, будут надоедать башни и уличные нищие и они начнут томиться по свежему воздуху и высоким деревьям. Локвальские горы оставались нетронутыми в течение многих поколений, и порубка дерева или мусор на дороге по-прежнему считались серьезными преступлениями, за которые полагалась смертная казнь. Даже архиепископ Эррит, ставший фактическим правителем Нара после смерти Аркуса, соблюдал этот закон. Говорили, что Эррит считает Локвалу святым местом, которое сам Господь приказал Аркусу оставить нетронутым. Ни один житель Черного города, будь он верующим или сторонником прежнего порядка, не собирался ставить под вопрос этот указ. Локвальские горы принадлежали всем, и большинству людей было достаточно просто знать, что они существуют.