Великий Эллипс
Шрифт:
— Тюрьма? — изумилась Лизелл. Хорошо одетый Меск Заван едва ли походил на кандидата в тюремные казематы. Он что — не может просто развязаться с биржей и…
— Видишь вон ту… — жест Гирайза определил новое направление, — женщину…
— Лохматую, с внушительным оскалом желтых зубов?
— А разве здесь есть другие женщины?
Любезен как всегда.
— Эта женщина представляет особый интерес, — заключил Гирайз. — Ее имя — Шетт Уразоул, она — зарская изобретательница.
— Правда? А что она изобрела?
— Какое-то новое средство передвижения, она назвала его «Gorashiu qu'Osk Zenayashka».
—
— Это переводится как «чудесная самодвижущаяся коляска».
— И она оправдывает свое название?
— Скоро увидим. Мадам Уразоул намерена продемонстрировать свое изобретение в погоне за призом Великого Эллипса.
— У нее ничего не выйдет. Потому, видишь ли, что победителем Великого Эллипса буду я.
— Какое решительное признание. Звучит устрашающе.
— Не торопись смеяться. Ты не веришь, что я могу выиграть? Подожди немного.
— Ожидание — последний пункт в моих планах. Запомни, я такой же участник, как и ты, и я не из числа любителей поражений.
— Поражений никто не любит. Но на этот раз твое самолюбие вынуждено будет принять его:
— Мисс Дивер, не хотите ли взять свои слова обратно?
— Господин в'Ализанте, слово не воробей, попробуйте, поймайте его. Но оставим это, лучше давайте вернемся к вашей весьма познавательной лекции. Я не хочу лишать вас удовольствия победно демонстрировать ваши знания, поэтому, пожалуйста, расскажи мне, кто вон тот мужчина.
Лизелл незаметно указала на интересующего ее субъекта.
— Чернобородый богатырь? Это — Бав Чарный, один из величайших чемпионов Королевских ледовых игр, которых когда-либо рождала земля Разауля. В свое время ему не было равных. Но возраст и перенесенные травмы постепенно свели его могущество на нет, лет десять назад Чарный ушел из большого спорта. Возможно, он приехал в Тольц в поисках своей былой славы.
— А что скажешь вон о том светловолосом грейслендском офицере?
— О, а это еще один интереснейший экземплярчик. Это не кто-нибудь, а сам главнокомандующий Каслер Сторнзоф в полном великолепии.
— Да ты что? — от удивления глаза Лизелл округлились. И это был не простой женский интерес, не простое благоговение или восхищение — на этот раз она действительно была поражена. Каслер Сторнзоф был настоящий герой, гений ведения войны, образец доблести и безупречной чести, ему пели дифирамбы даже его враги. А соотечественники возвели его на пьедестал, их поклонение накалялось его многочисленными изображениями и газетными статьями, которые неустанно прославляли подвиги златоглавого сына Грейсленда. Теперь стало ясно, почему вчера вечером его лицо так приковало ее взгляд и показалось знакомым. Она не один раз видела его фотографии в иллюстрированных журналах, даже пресса Вонара не могла обойти вниманием главнокомандующего Каслера Сторнзофа. — Что он здесь делает? То есть я хотела сказать, он же офицер Императорской армии, а везде развернуты военные действия. Разве он не должен быть на гарестском фронте или где-нибудь еще?
— Насколько мне известно, сам Огрон рекомендовал, точнее, приказал своему солдату принять участие в этих гонках. Цель проста: показать себя публике и снискать славу великому Грейсленду, ну или что-то в этом роде. Вполне вероятно, что император желает извлечь определенную выгоду из огромной популярности своего идола.
—
— Конечно, если ты обожаешь классического стиля статуи.
— Мне показалось, или у тебя действительно к нему личная неприязнь?
— Я его совсем не знаю, просто я не люблю грейслендцев.
— В таком случае…
Неожиданно грянул духовой оркестр, и в его реве потонул голос Лизелл. Она повернулась в сторону музыкантов, которых до сего момента не замечала. Они стояли у самой лестницы и выдували первые такты гецианского национального гимна. Толпа в фойе замолчала. Два десятка рук в патриотическом порыве прижалось к гецианским сердцам. Головы иностранцев склонились в знак уважения. Гимн отзвучал, и глаза присутствующих устремились к центру лестницы, где стоял король Мильцин IX, окруженный свитой.
Лизелл сверлила короля взглядом с неистовым научным интересом. В облике Мильцина IX не было ничего отталкивающего. Лицо светится благодушием, свисающие вниз как у моржа седеющие усы тщательно подстрижены, многочисленные медали и ордена выстроились в строгую линию по всей ширине его груди. Неожиданно в голове пронеслась мысль, что выпуклые глаза короля делают его похожим на гигантскую жабу. Мысль насмешила ее, и, продолжая развлекаться, она своим воображением раскрасила его лицо зеленой краской, надула туловище и приделала жабьи лапки.
Мильцин начал речь в страстном воодушевлении и с высокой ноты, усердно при этом жестикулируя:
— Дорогие друзья, сегодня утром мы стали свидетелями начала соревнования, которое является не просто спортивным мероприятием. Это гонки за собственной судьбой, я скажу больше, за национальной славой…
Совершенно верно. Искусный Огонь и безопасность Вонара, независимость и свобода для Лизелл Дивер — такова награда победителю, стоящая награда, всем наградам награда, но возможно, это никогда не приходило в голову Безумному Мильцину. О чем он там стрекочет? Только сейчас Лизелл заметила, что король Нижней Геции говорит на отличном вонарском. Ничего удивительного. Все его слушатели — полиглоты, и на фоне многообразия языков вонарский был языком дипломатии, языком, понятным для каждого цивилизованного человека. Хотя вождь бомирского племени Дитал, может быть, и не согласился бы с такой оценкой.
Мильцин IX все еще произносил свою речь:
— Ключ к будущему лежит в матримониальном слиянии магии и науки, которое сегодня выражено в виде земных терминов — транспорт и коммуникация.
Неужели он думает, что это кому-то интересно?
Речь короля, усыпанная радужными бессмысленностями, казалось, никогда не кончится. Лизелл огляделась вокруг, выискивая, разделяет ли кто-нибудь ее нетерпение. На окружающих ее лицах она не смогла прочесть ничего. Стоящий рядом Гирайз в'Ализанте слушал с привычным выражением уважительного интереса. Это выражение могло ввести в заблуждение любого, кто плохо знал его. На расстоянии нескольких футов гигант Бав Чарный слушал речь короля со спокойствием и безучастностью монолита. Близнецы Фестинетти шептались, гримасничали и хихикали. Один из них, поймав на себе ее взгляд, ухмыльнулся и послал ей воздушный поцелуй. Дурак. Она перевела взгляд на Безумного Мильцина, чей словесный поток наконец-то иссякал.