Ведомые 'Дракона'
Шрифт:
За два часа до рассвета началась артиллерийская подготовка. В конце ее на оборону противника обрушились яркие лучи прожекторов. Советская пехота бросилась на штурм вражеских укреплений. Над полем боя взметнулось мощное "ура".
С рассветом начали боевые действия и летчики нашего полка. Маршрут у всех был один - на запад, через Одер. Рядом с нами волна за волной шли боевые друзья - штурмовики, бомбардировщики и истребители других частей. Кажется, все воздушное пространство над кюстринским плацдармом забито самолетами.
16 апреля полк сделал несколько вылетов. Когда летчики
– Как идет наступление?
Мы охотно рассказывали своим друзьям о делах на фронте. И они, довольные, принимались старательно готовить самолеты к очередному вылету.
Вскоре обстановка в полосе наступления фронта стала осложняться. Оправившись от первого удара, гитлеровцы начали оказывать упорное сопротивление. Особенно на Зееловских высотах, откуда хорошо просматривалась местность до самого Одера. Здесь развернулись кровопролитные бои. Лишь на следующий день советским войскам удалось овладеть городом Зеелов. Вторая полоса обороны противника оказалась прорванной. Но все же войска 1-го Белорусского фронта медленно продвигались вперед.
Не только в первый, но и в последующие два дня наступления фашистская авиация не проявляла высокой активности. Лишь 19 апреля над боевыми порядками советских войск начали появляться группы по тридцать и более самолетов. Но они не в силах были что-либо сделать. Господство нашей авиации в воздухе оставалось бесспорным.
Что касается реактивных самолетов, то в Берлинской операции они почти не использовались. Как стало известно впоследствии, десятки их находились в ангарах аэродромов. Но не вылетали, хотя были заправлены горючим и боеприпасами. Видимо, вражеские летчики не хотели летать на новых самолетах, обладающих большой скоростью, но не надежных в эксплуатации. По существу, это были экспериментальные, а не серийные машины. Они еще требовали доводки. К тому же, пожалуй, большинство немецких летчиков понимало, что война проиграна и что перед самым ее концом незачем рисковать своей жизнью.
Как-то меня вызвал командир полка. Когда я вошел в землянку, он вместе с Пасынком рассматривал карту, делал на ней какие-то пометки.
– Аэродром Темпельгоф знаете? - спросил меня Власов.
– Бывал над ним.
– Предполагается, что мы будем туда перелетать, - Власов указал карандашом на южную окраину Берлина. - Надо аэродром сфотографировать.
– Когда вылетать?
– Завтра утром, если будет подходящая погода.
– Кого ведомым возьмете? - спросил Пасынок.
– Шувалова, - после короткого раздумья ответил я. - Он уже бывал над Берлином.
– Добро!
Майор Пасынок всегда интересовался составом боевых пар. Он хорошо понимал, что успеха в бою добьется только сколоченная пара, в которой летчики понимают друг друга с полуслова. Замполит советовал ведомым присматриваться к ведущим на земле, изучать их характер и наклонности. И если по тем или иным причинам в паре возникал разлад, он старался его устранить, а если это не удавалось, то выступал за пересмотр состава пары.
Я немало знал политработников, но, к сожалению, многие из них считали подбор пар обязанностью командиров и не вмешивались в это дело. И напрасно.
...Утром погода, как по заказу, выдалась ясной. Мы поспешили запустить моторы и взлететь. Прошли бывший плацдарм, потом Штраусберг, Вернойхен и повернули влево, к центру Берлина.
Вот и темпельгофский аэродром. Он виден как на ладони. Когда мы снизились и я включил фотоаппарат, с земли начали лихорадочно стрелять зенитки. Но поздно. Мы уже выполнили задачу.
Однако снимки аэродрома нам не понадобились. Полк получил задачу перебазироваться в район Вернойхена, расположенного севернее Берлина. Его вот-вот должны были захватить наши танкисты.
В конце дня полк облетела весть о том, что Джабидзе сбил "раму" немецкий самолет-корректировщик "Фокке-Вульф-189". Ту самую "раму", которая в последние дни надоедливо висела над боевыми порядками наших войск. До этого с ней безуспешно пытались разделаться наши летчики. "Рама" была маневренным и живучим самолетом, и сбить ее считалось завидной доблестью для каждого летчика-истребителя.
Пасынок и Кличко посвятили Джабидзе щит с надписью:
Над Одером резвилась "рама",
Шел бой на левом берегу,
Но налетел грузин упрямый
И сократил маршрут врагу.
Давид Джабидзе, прочитав эту надпись, покачал головой и смущенно сказал:
– Вай, вай, в стихи попал. Что скажут теперь в Тбилиси?
Я не знаю, что говорили в Тбилиси, но мы от души поздравляли своего товарища с замечательной победой.
21 апреля советские войска ворвались на северную и северо-восточную окраину Берлина, а на следующий день мы уже перелетели на аэродром Вернойхен.
Только успели произвести посадку, как получили распоряжение нанести удар по вражескому аэродрому в районе Ной Рупина. Этот город находился севернее Берлина, вблизи большого озера.
– Поведете полк, - говорит мне Власов.
– Разрешите посмотреть, что за аэродром, - предлагаю я. - Там из наших никто не был.
– У нас достаточно сведений об этом аэродроме, даже схема есть. Соседи постарались, - Власов улыбнулся. - Штурман должен быть всегда готов к таким полетам!
И вот летчики в воздухе. Впереди мы с Казаком. За нами - группы Джабидзе и Мельникова, заменившего убывшего в госпиталь Машенкина. Федоров со своей эскадрильей, как всегда, прикрывает нас сверху. Полковой щит - эта характеристика, данная Пасынком, прочно за ним закрепилась.
Так уж повелось на фронте: кто ведет группу, тот ею и командует. Несмотря на то что здесь же, рядом, летит командир полка. Стараюсь подавать короткие распоряжения. По собственному опыту знаю, как благотворно действует на летчиков, особенно молодых, спокойный голос ведущего: мол, не волнуйтесь, все в порядке, все идет по намеченному плану. А сам, конечно, волнуюсь. Вести, полк - не шутка, да еще на незнакомый аэродром.
Наконец показывается Ной Рупин. Аэродром большой, и самолетов на нем много: истребители, бомбардировщики, транспортные...