Ведомые 'Дракона'
Шрифт:
Узнав о гибели Батычко, мы не находили себе места. Война унесла еще одного замечательного человека. Кто виноват в его гибели? Фашисты? Да. Но у каждого из нас, хорошо знавших Батычко, появлялись и другие мысли. Мы думали и о душевной травме, нанесенной этому рыцарю мужества, прямоты и честности. К чему, не разобравшись, бросать человеку намеки, которых он не заслужил?
Возмущала также практика поощрения отличившихся летчиков - двойная, а то и тройная норма "наркомовской" водки. А такие порядки у нас укоренились прочно. Сбил самолет - получай лишнюю чарку. Кое-кто не понимал, что это вознаграждение пагубно для летчика, особенно в обстановке напряженнейших
С этими мыслями Туманов, Машенкин и я пришли как-то к парторгу Михаилу Лисицыну. Он замещал Пасынка, убывшего перед отлетом на Кубань в госпиталь с острым приступом аппендицита.
– Надо запретить выдавать летчикам винные "награды", - предложили мы. Каждый из нас готов вообще отказаться от положенных ста граммов.
– Вполне согласен с вами. Только как на это посмотрит начальство? неуверенно поддержал нас Лисицын. - Ведь указание выдавать такие наградные дано не дивизией и даже не корпусом...
– Неважно, чье это распоряжение! - перебил его Туманов. - Важно, что оно неправильное, вредное. Пора с этим кончать.
– Хорошо, друзья, завтра я буду в штабе дивизии и посоветуюсь...
"Эх, Миша, Миша, - подумал я, когда мы уходили от него. - Парень ты хороший, но идти против течения почему-то побаиваешься. Жаль, что нет сейчас с нами Пасынка. Он бы обязательно добился отмены этого нелепого распоряжения. Ничего, скоро комиссар вернется".
Рассуждая так, мы, пожалуй, слишком много требовали от Михаила Лисицына. Политработник он был молодой, неопытный, жизнь его, как говорится, еще не обстреляла. А вообще-то он работал весело, с огоньком, в любое дело вкладывал душу.
Перед вечером в полк прилетел генерал Савицкий, усталый, недовольный. Мы, конечно, понимали его состояние. Шутка ли, за какие-то две недели потерять столько летчиков! И каких! Где найти им замену? Как воевать дальше? Видимо, об этом генерал и разговаривал с командиром полка с глазу на глаз в штабной землянке. О том, что разговор был не из приятных, мы догадались по настроению майора Еремина, который провожал командира корпуса.
В последующие дни обстановка в воздухе несколько разрядилась. Активность вражеской авиации снизилась. Реже стали вылетать и мы. А в середине мая поступило распоряжение - перебазироваться на аэродром, расположенный около станицы Ново-Титаровская. Там, оказывается, нас ждали летчики, которым нужно было помочь переучиться на новые самолеты.
4
С перелетом в Ново-Титаровскую кубанские бои для нас закончились. Почти месяц мы изо дня в день вели ожесточенные схватки с немецко-фашистской авиацией. Вполне естественно, что за это время наш полк, по сравнению с другими частями корпуса, уничтожил наибольшее количество вражеских самолетов - шестьдесят четыре! Правда, и у нас потери оказались немалые: двадцать пять машин и девятнадцать летчиков.
Хотя внешне все выглядело благополучно - побед в два с лишним раза больше, чем поражений, - мы были недовольны таким итогом. К чему заниматься арифметикой, если полк лишился более половины воздушных бойцов?
Стали искать причины этих неоправданных потерь. Одной из них было, разумеется, отсутствие у наших летчиков достаточного боевого опыта. К предстоящим схваткам с гитлеровцами мы готовились в основном по урокам Халхин-Гола и Хасана. А многие применявшиеся там тактические приемы к началу Отечественной войны устарели.
Правда, с прибытием на Кубань командование дивизии и корпуса кое-что сделало для ознакомления нас со свежим фронтовым опытом. Но этих наспех проведенных мероприятий оказалось мало для того, чтобы восполнить пробел в тактической подготовке летного состава.
Ведь в небе Кубани нам пришлось встретиться с гвардией фашистской авиации - с истребительной эскадрой "удет". Она состояла из отборных, самых опытных летчиков, многие из которых имели на своем счету по нескольку десятков сбитых самолетов. Соперничать с такими "асами" нам вначале было очень и очень трудно.
Таковы, если можно так выразиться, объективные причины наших сравнительно больших потерь. Но были и субъективные. К ним в первую очередь нужно отнести, пожалуй, шаблон в постановке задач летчикам. Дело в том, что на первых порах вся наша боевая деятельность зависела от воли начальников штабов, которые сами не летали. Они определяли не только районы, но также высоты и скорости барражирования истребителей. И, конечно, "навели порядок". Каждый день мы летали по одним и тем же маршрутам, на одних и тех же скоростях и высотах.
Фашисты не замедлили воспользоваться шаблоном в наших действиях. Они заранее занимали наиболее выгодное положение и, когда мы появлялись, били нас наверняка, Понадобилось энергичное вмешательство командиров и летчиков, чтобы искоренить эту косность.
Требовалось коренным образом улучшить практику разбора воздушных боев.
Некоторые начальники считали наши большие потери случайностью и не заботились о детальном анализе действий летчиков, особенно неправильных, не вскрывали причин их неудач.
Правда, отдельные командиры проводили такую работу на свой риск и страх, но их опыт не стал достоянием всех. И когда руководители осознали эту ошибку, время оказалось потерянным.
Думается, что конференция, которую мы однажды подготовили, могла бы в известной мере восполнить пробел в тактической подготовке летчиков. Но ее, к сожалению, провести не удалось.
Значительная доля вины за наши неудачи ложилась и на партийно-политический аппарат полка. Отдавая должное энергии и находчивости парторга Михаила Лисицына и комсорга Бориса Тендлера, нужно отметить, что они все-таки недостаточно конкретно и целеустремленно проводили свою работу, нередко ограничивали ее собраниями, докладами, информациями и беседами на общеполитические темы. Даже пропагандируя опыт отличившихся в боях, они не старались сломить устаревшие взгляды на тактику ведения воздушной борьбы. Чувствовалось отсутствие Пасынка, обладающего удивительной способностью работать с людьми, умением смотреть вперед, подмечать новое, передовое и решительно претворять это в жизнь. Настойчивость Тимофея Евстафьевича в сочетании с партийной принципиальностью всегда позволяла ему доводить начатое дело до конца.
Воздушное сражение на Кубани явилось для нас, таким образом, хорошей школой боевого мастерства. В ходе напряженной и трудной борьбы с вражеской авиацией было решительно отброшено все устаревшее, найдены и освоены новые приемы боевого применения истребителей.
Прежде всего основной тактической единицей при ведении воздушных боев стала пара. Хотя раньше мы и применяли ее, но делали это неумело, непродуманно. В частности, не было стабильности в ее составе, перед каждым очередным вылетом она комплектовалась заново. Это непостоянство отрицательно сказывалось на слетанности.