Ведьмино отродье
Шрифт:
И неожиданно он загорелся желанием идти с Роэром, помочь ему совершить невозможное.
Он встал.
— Мне дали час, а, кажется, отсутствую дольше. Я должен вернуться к брату Ансельму.
На другое утро после торжественной мессы он опять был с Роэром, они мерили шагами внутренний двор монастыря вблизи лечебницы. Уже набухли почки на смоковнице у стены, и дрозд выводил первую песню года.
— Идем со мной, — сказал Роэр. — Мне понадобится твое умение.
Ночь напролет, отдаваясь дремоте и пробуждаясь у постели брата Ансельма,
Он покачал головой.
— Я не могу.
— Ты же еще послушник, ты совершенно свободен.
— Я не могу оставить брата Ансельма, — промолвил Ловел. — Теперь не могу. Его радует, что я — не кто-то другой — забочусь о нем, и ему жить осталось не больше нескольких дней.
— А я не могу ждать, — сказал Роэр. — Я должен свершить возложенное на меня.
Ловел кивнул. Они остановились перед крытой галереей, под аркой входа.
— Ты хочешь со мной пойти, так? — спросил Роэр.
— Я страстно желаю этого.
— Ты говоришь, он проживет не больше нескольких дней. Подумай, Ловел, неужели ты готов поступиться всей своей жизнью ради нескольких дней, оставшихся старику?
Они стояли и смотрели друг на друга — в долгом напряженном молчании. Казалось, разумно было бы Ловелу попросить: «Дай мне эти несколько дней, и потом я пойду за тобой». Но он знал, что, в действительности, от него требуют: «Брось все — иную любовь и верность, брось и пойдем сейчас… сейчас или никогда». От него требовался выбор на всю жизнь.
— Да, я готов поступиться… — сказал он, наконец. — Я не могу бросить брата Ансельма. — Сказал — и будто вырвал что-то из своей груди.
— Ты станешь когда-нибудь лекарем, — отозвался Роэр. — Храни тебя Господи, брат Отрепыш.
Он повернулся и зашагал легкой походкой через крытую галерею из внутреннего двора на передний.
Ловел мгновение смотрел ему вслед, потом тоже повернул и, прихрамывая, пошел в лечебницу.
Глава 8. Дорога в Лондон
Неделю спустя брат Ансельм умер. Старое тело отнесли на монастырское кладбище, и крайний в ряду тюфяк в лечебнице сначала пустовал, чистый, хо лодный, потом его занял разбухший брат Доминик, мучившийся страшными коликами. А Ловел оказался будто на необитаемом острове, один на один с собою он думал: не поступил ли он как глупец, ведь брат Ансельм последнюю неделю лежал, почти не пробуждаясь от сна. Ловел зашел в библиотеку что-то проверить по большому травнику, и книга сама собой раскрылась на странице с рисунком окопника. Думы сразу же отступили.
Весна
И вот отец настоятель опять послал за ним.
Ловел торопливо почистился, оправил сутану, ведь в последнее время лечебница пустовала, и он вернулся к своим прежним трудам на аптекарском огороде у брата Джона. Ловел шел, требуемый к настоятелю, и пытался вспомнить, какой же проступок совершил, с какой обязанностью не справился?
Но, стоя перед отцом настоятелем, он почувствовал облегчение: он понял, что не провинность имелась в виду.
Отец настоятель сидел, откинувшись в большом резном кресле, и изучал Ловела взглядом острым, как и его орлиный нос.
— Сын мой, недавно посетив нашу обитель, любезный брат Роэр просил позволения взять тебя от нас, пожелай ты уйти с ним. Я предполагаю, что он говорил с тобой и ты отказался.
— Брат Ансельм еще пребывал в этой жизни, оставить его я не мог, отче.
Настоятель кивнул.
— Значит, зайди теперь разговор о том же, ты уйдешь?
— Да, отче.
— Я так и думал. — Настоятель поднялся. — Сегодня утром я получил письмо от Роэра, в каком он просит — если ты ничем не связан и желаешь уйти — отпустить тебя к нему.
— Отец настоятель, куда идти? — Только один вопрос и способен был задать Ловел.
— В местечко поблизости от Лондона, сразу за городскими стенами. Зовется Смитфилд. — Лицо настоятеля осветила улыбка. — Он наказывает передать, чтобы ты спрашивал, где устраивают еженедельную конную ярмарку, и каждый укажет дорогу.
— Мне можно идти, отче? — Ловел стремился прояснить вопрос до конца, хотя в голове все смешалось от радости.
— Сын мой, ты еще послушник, а значит, волен идти куда и когда пожелаешь без моего дозволения. Вместо него даю тебе мое благословение.
Три дня спустя Ловел стоял за воротами обители. Если не считать редких отлучек на сенокос и в поле — впервые за восемь лет.
На нем была его сутана, в суме — немного денег, выданных милостником, еще — ячменной муки ковриги и побег руты с аптекарского огорода, в руке был крепкий ясеневый посох, необходимый при его хромоте, а впереди лежала долгая дорога в Лондон.
— Иди во-о-о-т так по дороге и никуда не сворачивай, попадешь прямехонько к Лондонскому мосту. — Указал ему Хардинг. — Но будь у тебя голова на плечах, не ходил бы. Храбрец по тебе затоскует.
К удивлению Ловела, многие монастырские слуги и братья, среди них отец лекарь, жалели, что он уходит, их благословения все еще звучали у него в ушах, а в ладонь все еще толкался носом, ласкаясь, Храбрец. Позади, в тени арки, врата обители оставались раскрытыми, как обычно, днем, и на какой-то миг Ловел был очень близок к тому, чтобы вернуться и от чужого мира, где люди способны закидать камнями, укрыться в привычном убежище.