Ведьмина ночь

Лесина Екатерина

В участке.

И дома, в однокомнатной квартирке, полученной еще лет двадцать тому, его никто не ждал.

Он ушел куда-то в кладовку, которой давно заведовал на общественных началах, где и шубуршался, долго так, с душой. А я… сидела.

Смотрела.

На стену, на которой снова начала трескаться краска. Светло-зеленая в этом году. Её клали поверх старой, а потому и пары недель не проходило, как краска вздувалась пузырями. Пузыри лопались, а потом краска начинала слезать.

На портреты.

Смешно. Сразу у входа доска с

особо опасными и разыскиваемыми. Чуть дальше — другая, уже почета. Правда, не обновлялась она уже лет пять как. И фотки выцвели. И физии, что на одной, что на другой доске, чем-то неуловимо походили друг на друга.

— Вот, — Афанасьев вышел, подволакивая ногу. Никак опять суставы разболелись. А я ж мазь ему делала. — На.

На стол бахнулся сверток.

— Что это?

— А ты поглянь, — он подвинул ко мне. Старая ветошь, бечевка, которую долго приходится пилить ножом. Он у Афанасьева тупой, только масло резать и годится.

Вощеная бумага, которой на почте пакуют посылки.

И…

— Это… — я убрала руки. — Это же…

— Бабки моей, — сказал он печально. — В не так давно отошла.

И перекрестился.

Это он зря.

Такие вещи креста не любят.

— Ведьмою была. Потомственной. И мамке бы моей тоже быть, да она дар будить не стала… сбегла из дому, а после уж поздно. Сама знаешь.

Знаю.

Книга выглядела не просто старой — древней. Обложка из задубевшей кожи потрескалась. Страницы казались желтыми. Но стоило коснуться, и я ощутила эхо силы, той, древней и знакомой каждой ведьме.

— Ну я ж вовсе вот… мужик.

— Все одно мог бы.

— Мог бы, но… — Афанасьев пожал плечами. — Дело-то такое… молодым был. Дурным. Считал, что на кой оно мне? Тогда же ж что? Времена другие были. Совсем. Маги — это да, сила и почет. А ведьмаки с ведьмами, да знахарки — пережиток прошлого. Мошенники и все такое…

Я решилась коснуться книги. Кончиками пальцев. И мысленно попросила прощения, что вот так вот.

— А потом уж как-то и отступать не отступишь. Гордость и глупость — страшное сочетание, — он тяжко опустился на стул. — Бабка моя сто пятнадцать лет прожила… тоже гордая. Могла б ученицу взять. Многие просились, а она только глянет и отказывает.

Это уже странно. Ведьмы чужих не любят, но и позволить своему роду прерваться?

— Потом померла…

— Как?

Сто пятнадцать для ведьмы, конечно, возраст, но не сказать, чтобы предельный. А там, под обложкой, чую силу немалую.

Старая книга.

Очень.

— Пожар случился, — Афанасьев поморщился.

Пожар?

Чтобы у ведьмы дом загорелся…

— В селе соседнем. Позвали её. Роженица там… в деревне-то больше ведьмам верят, чем всяким там.

А еще ведьмы как правило ближе, потому что даже сейчас фельдшерско-акушерские пункты далеко не везде есть, не говоря уже о нормальных больничках.

— Она-то роды приняла. И дите омыла. И там праздновали… ну и сильно праздновали. Кто-то сено запалил, не нарочно,

скорее всего, да полыхнула… хата незаговоренною была. Это уж потом выяснили-то. Хозяева крепко жадные.

Я только головой покачала.

И положила руки на книгу. Теплая обложка. И отзывается, но нехотя так, словно через силу. Ей и лежать в кладовке наскучило, но не настолько, чтобы кровь чужую принять.

— Вот… она огонь осадить пыталась, да… — Афанасьев махнул рукой. — Обгорела крепко. Ну а там уж и сила, и врачи не сподобилися…

Все одно странно.

Старая ведьма по углям пройдет да лесной пожар расступиться заставит, а тут… неладно там было, чую. Совсем неладно.

— Наследство от нее, стало быть, — Афанасьев глянул на книгу едва ли не с ненавистью. Ох, чуется, что есть тут подвох. — Но мне оно к чему? Я и бездетный, и крещен… а тебе, авось, сгодится.

— Спасибо, — я встала и поклонилась. — Дар… редкий. Ты ж её…

— Продать? А то, подходили…

— Кто?

— Да вашего бесовского племени… хвостом крутили. Кто прямо, кто исподволь… обменять, подарить взаимно.

Это верно, ведьмину книгу так просто не продашь. Но способы давно уже есть, тот же обмен дарами. Да за эту книгу Афанасьев мог бы квартиру получить…

— Я ничего-то взамен и не дам, — с печалью призналась я. — А ты можешь…

— Что? Квартирку… предлагали. И денег. И вон, жизнь продлить даже… жену хорошую.

— Не согласился?

— А на кой оно мне? Квартирка у меня есть. Деньги тоже. Я никогда-то особо не тратил. Не на что, привык от малым довольствоваться… — Афанасьев кивнул на пирожки. — Жена? Что за жена, которую как скотину, привести-увести можно? Жизнь? А на кой она мне, такая от… бестолковая? Здоровье. Я ж кой-чего знаю все же. Своего уже нет, а заемное, за которое другие платить будут? Нет… бабка не одобрила бы.

— А меня, стало быть, одобрила бы?

Он хитро прищурился.

— А ты попробуй взять-то?

Я пожала плечами. И взяла за книгу. Подняла… положила на место. И снова погладила, извиняясь, что от так вот, без ритуала, без почтительности. Пробежалась пальцами по трещинкам на обложке. Хорошая. И устала… что в ней? Не откроешь — не узнаешь. У каждого ведьминого рода старого, своя книга. Иные писаться-то начали на заре времен. И переходят они от матери к дочери, сотню за сотней лет разменивая.

И не мне, выскочке, в которой дару капля, претендовать.

Обложка поддалась и раскрылась, растворяя желтые страницы. Буквы тоненькие, что ниточки, и читать получается с трудом.

«Заклятье на силу женскую»…

— Вот, — Афанасьев удовлетворенно кивнул. — Не знаю, что тут да как, я в ваших делах и вправду понимаю мало, но… признала она тебя.

— Спасибо, — сказала я. И ему. И книге.

Не знаю, примет ли она меня. Шансы, конечно, есть, если я сумела не только открыть, но и прочитать, вот… все одно сомневаюсь. Просто… просто это слишком хорошо, чтобы быть правдой.