Ведьмина Ласка
Шрифт:
А у нас ещё одна дурочка, дурочка,
Ой, дим-ладо, дурочка.
А мы её выучим, выучим,
Ой, дим-ладо, выучим, выучим.
– Почему это ещё одна? – возмущается Ядвига.
– Что это? – верчу головой, следуя за ней на кухню.
– Да-а, радио, иногда оживает. Не обращай внимания…
Но оно вновь, щёлкая радиоволнами, продолжает:
Слушай внимательно
Всё было так: поздний вечер, случайная встреча
Подходит
Она говорит: «Привет любимый»
Те двое воткнувшись в тему проходят мимо.
Сердце в завалах бетонных плит
Никто не говорит
– Эй! Я бы попросила! – Яда тыкает пальцем в кота.
Давай скажи, что я понял всё не так
Давай скажи, что б не вёл себя, как дурак
Давай хоть что-нибудь выдай мне, не молчи
И забери ключи.
– Так, всё! – подойдя к кухонному островку, на котором примостилось радио, Кирилл выдернул шнур питания из розетки под неодобрительное мяуканье кота и как будто бы раздражённое постукивание вороньим клювом о стол. – Ночи тихие, не бойся. В дом никто не войдёт, у нас кот лучше собаки сторожит, – обратился ко мне. – Завтра пришлю человека, посмотри, что тебе понадобится, список приготовь. Пока мы будем в отъезде, он тебе поможет если что вдруг надо. Парень проверенный, не волнуйся, не обидит. Яда, давай уже, нам пора, ночь на дворе, ты же знаешь, гости туда-сюда шастают.
Странные…
– О, да. Нам пора, – она виновато смотрит на кота и птицу. – Я загляну, попозже. Но, есть шанс, в этот раз точно! Сегодня знаки целый день меня вели, – мурлычет котану на ушко, мягко поглаживая по шёрстке. – Будь хорошим мальчиком, Вася. Тем более, вот, тёзка твоя. И у неё ласка есть! Примите как своего!
– Кстати, о хорьках, – Кирилл лезет в переноску. В руках у него спящий в полном отрубе зверёк. – Какой-то полудохлый он. Точно очухается?
– Точно, – кивает Яда. Подойдя ближе, ласково чешет хорька меж ушей. – До утра проспит уж. Ты ему местечко сама подбери, где спать уложишь, ладно?
– Хорошо…
– Но лучше недалеко от себя. Он в новом месте проснётся, а твой запах уже знает, чтоб поспокойнее был.
– А если укусит?
– Нет, не бойся, точно тебе говорю.
Глава 3
Ян
Больно-то как. Это я вчера подрался небось с сельскими-то. Притащились, с соседнего Залесска, наглые рожи наших девок клеить. Самим мало, а тут эти...
Девки у нас в селе ладные, правда, всё больше теперь по "Костям" шастают. Местные им уже недостаточно хороши, городских, парфюмированных подавай. А было время какое… раньше-то.
Что ж так болит в боку? Хорошо, видать, меня отмутузили. Надеюсь, проломил пару голов в отместку... или это мне проломили. Не помню ни черта. Вроде и не пил до белых чертей, а чертовски хреново! В голове чернота и туман, как после самогонки бабы Любы.
Со стоном оглядываюсь. Изба не моя, незнакомая: склянки какие-то, травой воняет, аж нос заложило. Сарай, а не хата. Это у кого ж я так заночевал без удобств? Надеюсь, у приютившей ревнивого мужа нет. Не чувствую сегодня сил отбиваться.
Что-то чёрное огромной тучей движется с угла. Пячусь, шаря лапой в поисках дубины или ещё чего тяжёлого.
ЛАПОЙ.
ЛАПОЙ, твою мать!
Это ж что я пил до таких глюков?
Воспоминания картинками мельтешат в голове, вспыхивают, гаснут. До боли в глазах.
– Я ведь любила тебя, Ян! За что ты так? – некогда сине-свинцовые, как грозовое небо, глаза соседской Иринки теперь водянистые, потустороннее — пустые блюдца. Зрачок мутный и кожа зеленцой отдаёт.
–Чур меня, пить брошу! Вот те крест брошу пить!
– Тебе бы всё бросать. Меня, пить… Хотя пить бы бросить не мешало, да.
– В гробу я тебя видел с советами вместе! – буквально причём. Дня четыре, как справили поминки. Лично могилку копал. Землицу бросил, как положено. Хоть и не жених, а всё ж в последний путь проводить надо. Бабы все шептались: подымется неупокойница. Нет, мол, покоя утопленницам незамужним. Как будто замужние только в посмертии покой и обретают. Ишь. Это мужику женится – хомут на шею. А бабе что? Сидишь дома, как сыр в рассоле. Довольная, на полном обеспечении. Знай рожай да расти. Это тебе не лес рубить в поте лица. Потому и не захотел я жениться, на Ирке-то. Пришла, рыдает, мол понесла от тебя, батька с мамкой прибьют, если узнают. А я что? Служба спасения? Так и сказал, ещё надо доказать, что от меня. И вообще, я молод и полон сил, рано мне иждивенцев на шею камнем вешать. Ушла. Рыдая, всё живот рукой прикрывала. А потом… новости по селу пошли, что Иринка утонула на вечерней заре. Говорят, пошла купаться в одиночку. Искали дней пять. А как нашли, у меня чуть желудок через рот не выпрыгнул вместе с кишками. Глядел на утопленницу и вспоминал, что целовал распухшие синие её губы. Нет, когда целовал, нормальные были, яркие, как подведённые сладкой малиной, так и горели призывом на загорелом, красивом лице.
– Я ведь всё равно тебя люблю. И простила уже. Идём со мной. Будет у нас жизнь вечная.
– Да ты мне и живая на вечную жизнь с доплатой не нужна была, а упырицей так тем более не сдалась. Кто ж позарится, ты ж нежить хладнокровная. Лягушку целовать и то приятнее, небось.
Иринкино лицо исказилось сначала обидой, потом злобой. Глаза налились слезами и стоило первой соскользнуть со щеки, удариться о землю моего небольшого участка, куда дура эта явилась на порог за любовью, распалась утопленница водой болотной. Обдало меня этой жижей с головы до ног, а стал отплёвываться ещё и в рот набилось, и в глаза.
– Грязней этой жижи твоя душа, дровосек, – голос вроде Иринкин, а вроде уже и не её, застучал в голове, как будто внутрь меня пролез, прямо в мозг. – Нет в тебе ни любви, ни сочувствия чужому горю. Неласковый ты, бессердечный. Быть тебе ласкою в наказание. До тех пор, пока…
А дальше чернота.
В смысле лаской?!
Чёрная тень закрыла собой всё, отвесила мне смачного леща ни за что, аж к стене отлетел.
– Да у вас тут гостеприимство евро уровня, твою мать!
– от встречи со стеной в голове затрещало. Потом бабахнуло. Это я что? Мал да удал? Пробил собой окно из этого тёмного царства на свободу?