Вечный хлеб
Шрифт:
— Ну а вернется когда-нибудь память?
— Вообще-то редко полностью. Хоть какой-то кусок пустоты да остается. Но кто вас знает. То, что вы выжили, — ведь сам по себе редкий случай. Так что кто вас знает, марафонцев.
— Сверхмарафонцев, — горделиво поправил Вячеслав Иванович.
Тренироваться! Значит, и против этой ретроградной один путь — тренироваться!
Выписали его через полтора месяца со второй группой инвалидности. Нога наполовину ожила — не зря же он заставлял себя делать по десять тысяч движений в день: сначала пальцами, потом и стопой, да и ежедневные массажи — великая вещь! Наполовину ожила, так что передвигается он теперь сам — правда, с палочкой и очень медленно.
Ну а не работать, не прикасаться чуткими пальцами к прохладному пластичному мясу, к упругим овощам, к покалывающим песчинкам панировочных сухарей он все равно не может. Сначала он снова начал делать дома торты. Один он теперь не мог и призвал на помощь Костиса: привозить продукты, наклоняться к духовке. А скоро Костис придумал для него и более интересную работу: готовить праздничные столы для свадеб, дней рождения, юбилеев. Ведь многие празднуют дома — но хотят при этом блеснуть угощением перед гостями. Альгис пустил слух через своих клиентов — и скоро заказов стало столько, что приходилось многим отказывать.
Разделение труда у них четкое: Костису достается работенка по уму,как он сам не устает повторять, — доставать в магазинах и на рынках сырье для будущих шедевров, стоять над горячей плитой, а Вячеслав Иванович усаживается в праздничном доме за столом — и чародействует, охотно при этом давая советы хозяйкам: в нем проснулись педагогические склонности. Часто при этом он впадает в патетику, говорит, что нужно ценить кулинарное искусство так же высоко, как искусство музыки или поэзии, но хозяйки с ним всегда совершенно согласны и жалеют только, что такие умные речи не слышат их мужья и дети.
Одна только странность у Вячеслава Ивановича. В первом же доме, в котором он приготовил стол, ему изящно вручили в конверте деньги — и с ним случился припадок, почти такой же бурный и необъяснимый, как однажды в больнице при упоминании фамилии профессора: он закричал, что делал не для того, что он не такой, что он ради искусства, и при этом чуть не порвал конверт — едва успели выхватить из рук изумленные и испуганные хозяева.
— Я не конвертник, — повторял Вячеслав Иванович, — я не конвертник!
Странное это слово почему-то особенно ему отвратительно. И с тех пор, появляясь в новом доме, он с первых же слов вежливо сообщает:
— Я не конвертник.
И не берет денег за работу.
Деньги за его спиной берет Костис — бывший таксист, разумеется, не может стерпеть такого идиотского идеализма. Но старательно устраивается так, чтобы Вячеслав Иванович не заметил. Всякий таксист— психолог, и Костис понял, что если Вячеслав Иванович вдруг узнает о получаемых гонорариях,как игриво выражается старик, то откажется от заказов раз и навсегда. Ну а тратит гонорариион фактически на Вячеслава же Ивановича: безотказно возит его по всем делам, что встает в копеечку, а вернее, в рубли при подорожавшем бензине, да и питается теперь Вячеслав Иванович почти все время у них, потому что стал недолюбливать свой пустой дом; и подарки ему хорошие к праздникам…
Ну а настоящий праздник для Вячеслава Ивановича, когда его изредка приглашают как известного на весь город специалиста ну хоть в тот же «Приморский», когда там ответственный банкет. В честь пушников, например, после аукциона. Когда нужно показать настоящий класс! И он творит настоящий марсельский буйябесс. Или осетрину под соусом бешамель!А
Но то редкие праздники. Дела же Вячеслава Ивановича связаны с коричневой дерматиновой тетрадью. При помощи Костиса он разыскал в редакции Лагойду, и тот, не помня обиды, увлекся блокадным подростком Сережей Сальниковым. Сам журналист так и выразился: «Увлекся!»
— Своего рода «Шахматная новелла», — сказал Лагойда. — Вроде как у Цвейга.
Вячеслав Иванович не читал Цвейга, но все равно обиделся: что за «вроде как»? В том-то и дело, что не было такого нигде и никогда! Но все же оставил Лагойде копию. Тот сказал, что постарается разыскать бывших товарищей Сережи по шахматному кружку Дворца пионеров, по школе. И обещал полностью включить в свой очерк рассказ Сережи «Вечный хлеб».
Изредка приходят письма с Камчатки от Риты. Все больше об Артеме: как растет, как уже стоит в кроватке. Наверное, так и должно быть: рождается внук, и к нему переходит вся любовь, все заботы…
Отвечает Вячеслав Иванович длинными письмами. Обращается он к обеим: и к Рите, и к Алле, но, когда пишет, видит перед собой Аллу. И потому письма получаются наставительными. Особенно одно:
«Люди вокруг всякие-разные, и жестокие, и подлые, порой, но если ты перед собой права, если не винишь себя, ты счастлива, хоть бы и ударила тебя судьба. Это я по себе: счастливый инвалид, хотя голова часто болит. Особенно к погоде. Честный хлеб — он и вечный хлеб, как написал твой замечательный дядя. А своя вина внутри, она как рак. Сейчас и наука, что рак от нервов, а, я уверен точнее: от своей вины. Я люблю составлять слова: начало одного, конец другого. Вот бывает старая ханжа, а я говорю: станжа. И если так разобрать, то из слов: СОВершил, чего не снЕСТЬ, получится: СОВЕСТЬ! Если бы ты пошла учиться в медицинский, ты бы, может, и сама доказала научно, что рак внутри от своей вины. Вот бы все врачи, как ты…» Ну и дальше — длинно.
Вячеслав Иванович все же знал за собой вину: Лариса. Хотя он никогда ей не обещал ничего и жизнь ей не разбил, все же лучше бы не было ее в его биографии, так ему теперь казалось. И написал ей, что все между ними кончено. Собирался он давно, еще до того, как его избили, и наконец собрался. А теперь, при инвалидности, ему было не до беженетов.
И как вина — самому ему непонятно почему, но воспринимается именно как вина, а не беда — зияющий провал в памяти. Иногда Вячеславу Ивановичу кажется, что вот-вот, еще немного, еще поднапрячь мускулы головы— начнет вспоминать, ухватит конец нити — и пойдет разматываться весь клубок!.. Но нет, не ухватывается нить, выскальзывает…
Безотказный Костис свозил его и в Комарово — к Ракову. Вячеслав Иванович уговаривал художника нарисовать рисунки к очерку Лагойды про Сережу. Особенно к рассказу самого Сережи. И Раков сказал, что попробует. Он повернул несколько раз дерматиновую тетрадь (у Ракова своя копия, но убедительнее было снова показать тетрадь) в вытянутой руке, словно разглядывал лист с рисунком.
— Да, что-то есть… Вот это в конце: как грозные корабли-Ленинграды стронулись и прорвали кольцо. Что-то есть… Просится.