Вечный хлеб
Шрифт:
Но ехали недолго. Машина остановилась, откинулась задняя стенка фургона, тот другой санитар резко катанул носилки — но тут как бы запнулся, что-то пробормотал и катанул их назад. Скоро появился еще человек в белом халате, зашел в фургон через боковую дверцу мимо Вячеслава Ивановича, посмотрел, оттянул Алле веко и закричал на Вячеслава Ивановича:
— Вы что привезли?! Что, я спрашиваю?!
Что... Тут только Вячеслав Иванович понял, что Алла спит слишком спокойно.
А виноват во всем он один!
Лицо
Но ведь виноват во всем он один!
И тут Вячеслав Иванович явственно ощутил, что невозможно вынести огромность вины, что вина пропитала всю его жизнь, как масло бумагу, и очиститься можно только одновременно: от вины и от жизни.
Это осознание принесло облегчение. Стало все ясно
впереди: он все сделает как можно лучше — похороны, памятник. А потом… А потом тихо, незаметно…
— …К вам переведена, вот и берите в свой морг! — Это кричал другой санитар.
— Чего к нам, когда не наша. Мы не принимали! А это кричал здешний человек в белом халате.
— Не принимали. Везите назад!
— Так там и взяли. Оттуда она выписанная. Вот!
И направление, и паспорт!
Виноват во всем он один…Но он все сделает, а после очистится — и от вины, и от себя самого. Подошел запыхавшийся другой санитар.
— Поехали в Боткинскую! Как уличная смерть!
Снова ехал фургон, и не разобрать за матовыми стеклами, по каким улицам.
Да, виноват во всем он один.Уже много лет виноват. Ну что ж, надо платить по счетам… Он где-то слышал эту фразу — или читал. Не в том же «Графе Монте-Кристо»? Неважно. Важно, что правильная фраза. Надо платить по счетам!Ну что ж, он заплатит, раз виноват.
Машина остановилась, снаружи откинули заднюю стенку, заглянул приземистый человек и закричал с неприличной веселостью:
— Кого еще к нам? Жильца или жилицу?
— Жилицу, — послышался голос другого санитара.
— Старушку или молодицу? — не унимался приземистый.
— Молодицу.
— Ну, удружили! Когда молодица — родня не скупится! — И тем же скоморошьим голосом закричал на Вячеслава Ивановича: — Чего сидишь? Давай ее к нам в чистилище!
Пошлый рифмач так никогда и не узнал, как близок он был если не от гибели, то от инвалидности — наверное. В мозгу Вячеслава Ивановича произошло как бы короткое замыкание, подобное тому, когда он ткнул спичкой в задний карман Царя Зулуса, — сейчас бы он вцепился прямо в горло, извергавшее непристойности, но даже в беспамятстве продолжала с настойчивостью отбойного молотка бить и бить одна мысль: виноват во всем он один!— и замыкание разорвалось, он молча вылез и взялся за ручки носилок.
— Чего-то не в себе парень. Новенький, что ли? Не привык? Хочешь малышку засосать? Привыкнешь — полюбишь. Мертвецы — они нам кормильцы и поильцы!
Вячеслав
Свежий воздух на улице напомнил ему, что, прежде чем ответить и расплатиться за свои вины, нужно все сделать в память Аллы. Памятник… Пусть скульптор вылепит памятник! Из белого мрамора. Нужно спросить у Ракова, какой скульптор может. Ведь Алла умерла, давая жизнь, — и пусть скульптор изобразит ее уже по пояс в земле, но поднимающей на руках ввысь ребенка!.. Нет, нельзя живого ребенка на кладбищенский памятник — лучше птицу как символ жизни!..
Машина ехала обратно в Скворцовку, Вячеслав Иванович хотя и не видел сквозь матовые стекла, по каким улицам они едут, сообразил, что не так уж здесь далеко дом, где жила Алла. Больше не живет и никогда жить не будет… И тут он сообразил, что Зинаида Осиповна еще ничего не знает. Надо ей сказать.
Комната, в которой он еще накануне переодевался, была отперта. Он взял свою одежду, стыдясь сочувственных взглядов старушки: чего сочувствовать, если он один во всем виноват!Или показалось, что взгляды сочувственные?! Откуда старушке знать, что Аллы больше нет… Старушка не спросила, он не сказал. Но и Таня не знает еще. А она-то имеет право узнать.
Уже в городских брюках, накинув только снова халат, он отправился разыскивать Таню. В приемном на него привычно закричали, попытались не пустить, но он сказал:
— Я отец Аллы Калиныч… той, которая… вы знаете…
И перед ним расступились.
В родильном зале шла генеральная уборка, раздавался властный голос заведующей, командовавшей санитарками. В предродовой слышались пусть и страдальческие, но все же счастливые вопли рожениц. Заглянул— Тани там не было.
Еще отыскалась дверь с малопонятной надписью «ординаторская». Студенческая комната, что ли? Вячеслав Иванович приоткрыл дверь — точно, Таня сидела за канцелярским столом и писала. Больше никого, хотя могли прийти — пустовало еще несколько таких же столов.
Вячеслав Иванович вошел, молча сел рядом с Таней. Она посмотрела на него — хотела спросить и не решалась. Он махнул рукой и сказал:
— Все. Прямо в машине.
Таня заплакала.
Он чуть было не погладил ее по голове.
— Ты не виновата, девочка.
— Я не потому… Не от вины… Жалко…
Она не виновата — и плачет. А он один во всем виноват, но не плачет. Да чего ему плакать — такую вину не выплачешь. Надо платить долги, и он заплатит.
Она вытирала слезы, но текли новые.