Вечный бой
Шрифт:
Один из офицеров сказал:
– Вы можете идти.
Начальник караула стукнул каблуками, отдал честь, вышел. В оставшемся Алексей узнал подполковника Ячменева. Шатров поднялся и стал приводить в порядок свое обмундирование.
Алексей старался вспомнить, что с ним произошло. Вместе с похмельной одурью из головы выветрились все последние события.
Он с волнением ждал, когда заговорит подполковник, надеясь из слов его понять, за что угодил на гауптвахту. Для Шатрова было бы одинаковой неожиданностью услышать и что совершил преступление, и что не отдал честь генералу.
Ячменев стоял низенький, кругленький, пристально смотрел
– Когда я увидел вас впервые, подумал - замечательный будет командир. Была у вас подтянутость... И еще что-то располагающее и привлекательное. Я посмотрел ваше личное дело. Признаюсь откровенно - не нашел ничего, что могло бы объяснить ваше поведение. По бумагам вас можно допустить на самую ответственную работу.
– А по делам?
– спросил Алексей, надеясь разгадать, почему же он водворен на гауптвахту.
– По делам вас нужно, - подполковник помедлил, выбирая подходящее выражение, - нужно сначала лечить, затем учить и, если все это не поможет, судить и с позором выгнать из армии. Сегодня я пришел к вам как доктор лечить. Хочу поставить диагноз, хочу установить, где и когда вы заболели.
– О какой болезни вы говорите?
– Давайте определим ее вместе. Я читал автобиографию, которую вы писали, стараясь во что бы то ни стало попасть в училище, а теперь вы расскажите о себе просто так, как собеседнику в поезде.
Шатров усмехнулся и решил тут же воспользоваться приглашением быть откровенным:
– У нас не получится простая беседа. Мы не попутчики. Я арестованный, а вы тот, кто меня арестовал. Я подчиненный, вы начальник. Я младший, вы старший. Поэтому лучше задавайте вопросы, а я буду отвечать.
Голубые глазки Ячменева сверкнули холодком, он строго сказал:
– Я пришел серьезно говорить с вами, а не упражняться в красноречии. Между прочим, я вас не арестовывал и был против этой крайней меры. Говорю вам это не для того, чтобы расположить к себе и не в виде аванса за вашу откровенность. Я презираю вас, вы позорите высокое звание офицера, но, как политработник и коммунист, я обязан разобраться в причинах, толкающих вас на путь разложения. Я не собираюсь с вами заигрывать и приму все меры, чтобы эти причины были ликвидированы...
– Что же я должен вам рассказать?
– сухо спросил лейтенант.
Ячменев склонился на руку, потер глаза, лоб. Он, видно, очень устал за день.
– Черт тебя знает, о чем теперь с тобой говорить.
– сказал вдруг замполит с досадой.
– Хотел как с человеком, а ты сразу отбил желание. Разговора не получится. Теперь слушай, что я скажу. Вот смотрю я на тебя, Савицкого, Берга, Ланева, живете вы, как загипнотизированные. Видел на сцене - гипнотизер скажет: "Плавайте!" - уснувшие плавают, прикажет: "Смейтесь!" - они смеются. Вот так и вы - живете какой-то странной, призрачной жизнью. Люди в вашем возрасте революции делали, в Отечественной войне Родину отстояли; сейчас домны, шахты, каналы их руками создаются. А вы? Что вы делаете?
Подполковник встал, глаза у него были полны гнева, белые ресницы торчали, как иглы, желваки бегали по скулам. Махнув рукой, он вышел из камеры.
Вспышка Ячменева озадачила лейтенанта. Он подумал: "Политработники так не разговаривают. Много нужно гадостей
Но не успел Алексей закрепиться в этом решении, как за дверью послышались голоса, и в камеру в сопровождении начальника караула вошли Берг и рыжий Ланев.
– Привет одинокому узнику!
– весело крикнул Берг.
– Знакомая квартирка!
– усмехнулся Ланев.
Берг разложил на столе еду: колбасу, сыр, хлеб и, обращаясь к начальнику караула, сказал:
– Ты иди, друг, наш Монте-Кристо подкоп сделает сам, мы ему помогать не будем. Дай человеку покушать.
Лейтенант ушел. Ланев достал из кармана поллитра, ударом ладони вышиб пробку и быстро налил водку в кружку:
– Лечись, голова гудит, наверное?
– Уже прошло. Скажите, что я натворил?
– Ничего особенного, культурно провел вечер, - с невинной миной сказал Берг.
– Употребил изрядно горючего. И не вышел на работу. Ну давай пей, не задерживай тару!
Шатрову стало легко и весело. В эту ночь он спал спокойно и крепко, никакие терзания совести его не одолевали.
9
Сидеть на гауптвахте неприятно не потому, что здесь душно, или плохо кормят, или изнуряют какой-нибудь непосильной работой. Офицер и на гауптвахте, по сути дела, остается свободным - он находится в незапирающейся камере, имеет право выйти погулять, может, с разрешения дежурного, сходить в библиотеку или в баню. Офицеру дают постель, ему разрешается заказывать пищу в столовой по своему выбору и средствам. Его могут навещать друзья и знакомые. Только где-то в приказе написано, что он арестован. Докатился до того, что его изолировали от людей и препроводили в позорное место. В этом суть ареста. И название у позорного дома не наше, иностранное - гауптвахта! Все слова в уставе понятные, русские, и только одно - название места, где содержат провинившегося, - иностранное, будто ты удален с родной земли, - гауптвахта!
И однако... На гауптвахте Шатров отдыхал. Он отсыпался, собирался с мыслями, много думал о Наде. Здесь было чище, чем на квартире холостяков. Пол мыли, обметали пыль. Можно было целый день читать книги или разгадывать кроссворды.
Здесь Алексей и написал Наде письмо. Он не поведал ей о всех деталях, но дал понять, что попал в беду и дело может кончиться худо. Письмо лежало на тумбочке. Шатров думал, отправлять его или нет. Но когда, возвратясь после вызова и беседы с командиром батальона, окончательно решил не отправлять, его вдруг не оказалось; видно, унес к почтальону солдат, который убирал камеру.
Отсидев срок наказания, Алексей пришел на квартиру. Освобождение отпраздновано не было. Последние дни месяца, перед получкой, считались траурными - "мушкетеры" сидели без денег. В столовой добрая Аня кормила их в кредит, записывая долг в блокнотик, залитый щами. Взаймы денег никто не давал - платежная способность холостяков была известна всем.
В эти дни пропадала игривость в разговорах лейтенантов. Гарри, Йог, Сэм, Айк превращались в Гришу, Игоря, Семена, Алексея. Иногда налетал порыв чистоплотности. Раздевшись, мыли пол, выбрасывали объедки, консервные банки, чистили ботинки, утюжили брюки, меняли постельное белье. В проветренной, прохладной от мокрых полов комнате делалось уютно. Друзья включали магнитофон и ложились на свежие постели. Читали.