Вечные паруса
Шрифт:
– Так, значит, мы - нос к носу... Стоило протянуть обоим руки... А мы орали, идиоты...
– Я, понимаешь, когда грохнуло и поднялась пыль, здорово перепугался ведь ударило сразу, как только я бак тебе бросил. Первое, что пришло в голову - взрыв. Потом сообразил - ведь меня бы тогда тоже того, в пыльцу! Нет, что-то не так. Стал тебя звать - молчок. Локаторы - молчок. Поставил я тогда свой бачок, зацепился леером за поручень, и ну шастать от стенки к стенке. Мне-то ничего - я по трапу вылезу. А ты где? Ты же висел - значит, у тебя сейчас полная прострация и самому тебе не выбраться.
– Но как ты меня потом нашел?
– Очень, просто. Когда у меня голова совсем уже кругом пошла от шараханья, я решил вытащить свой цилиндр. Вылез - и глазам не верю: твой бак. А рядом - норка. Я тебя за леер стал дергать, а ты - ноль внимания. Вот я и полез за тобой по твоему лееру. Злой, как черт...
Похохатывая и возбужденно перебивая друг друга, они плыли к кораблям, тускло поблескивающим в неверном свете Юпитера, и веселились с каким-то исступлением, за которым угадывалось пережитое напряжение.
– Умрут ребята, если на Базе рассказать...
– Брось ты. Надо помалкивать. Это же анекдот на всю Систему. Засмеют...
– Засмеют - это точно.
И когда они были у своих кораблей и послушные автоматы готовились принять на борт запасные баки с горючим и их самих, в гермошлеме прозвучал неожиданно серьезный и почему-то грустный голос Свэна:
– Послушай, Тэдди, а сколько длилась вся эта петрушка?
– Что-то около двух часов, Свэн.
* * *
Это был странный мир.
Издалека Юпитер был похож на сплюснутый эллиптический щит - именно щит, а не яйцо, сплюснутое на полюсах. В отличие от всех планет, которые когда-либо видел Тэдди, Юпитер почему-то казался плоским, как солнце на декорациях мюзик-холла.
Ученым проще. Когда их спрашиваешь: "почему?", они отвечают твердо и кратко: "Это одна из особенностей гигантских планет". И все. Как будто этими словами можно объять всю тоску по привычным, выстраданным в течение тысяч лет и закрепленным в генах законами геометрии, представлениям, тоску по реальности, представление о которой теряешь, попадая в гравитационное поле "Папаши".
"Папаша"... Вот висит гигантский щит, преграждая дорогу, и на щите этом, как на щите Медузы, начертаны неведомые письмена, видеть которые не дано человеку. Он многоцветен, этот щит, - голубоватый фон планеты перечеркивают резкие, в зазубринах, коричневые полосы, параллельные экватору. Эти голубые и коричневые зоны на эллипсе планеты меняются, но очень медленно - десятки земных лет проходит, прежде чем удается заметить смещение.
Сейчас Юпитер выглядел, как три года назад, когда они были здесь со Свэном. Все та же голубая полоса на экваторе, а вокруг нее симметрично расположены две широкие тропические полосы. Дальше - менее яркие полосы и зоны умеренного пояса, а полярные области, однородные и неяркие, уже нависли над кораблями.
Да, нависли, Свэн с его любовью ко всякого рода жаргонным словечкам называет это "заглатыванием".
Дело в том, что на определенном расстоянии щит Юпитера начинает вести себя несколько необычно - его края вытягиваются
Но "Папаша" этим не ограничивается. Края горизонта ползут все выше и выше, и, в конце концов, вы оказываетесь внутри сферы - Юпитер окружает вас со всех сторон своей поверхностью, и лишь маленькое черное пятно вверху остается от того необъятного, что называется Космос.
Юпитер заглатывает корабль, как росянка - мошку, и странный глобус, вывернутый наизнанку, начинает оживать.
Первыми оживают округлые светлые облака: их движение уже доступно взгляду, как перемещение минутной стрелки. Потом начинают двигаться резко ограниченные, удлиненные коричневые пятна. Их движение напоминает скачки дафний под микроскопом - минута покоя, неуловимый рывок, и снова покой, и только края коричневой массы чуть дрожат. Светлые зоны резкими прямыми штрихами пересекают вдруг непонятные перемычки, идущие от расположенных на разных широтах темных полос.
И вся эта бесшумная свистопляска торжествует вверху, внизу, с обоих боков, и потому звездолетчиков никак не может оставить противное ощущение, словно ты - муха, попавшая в бутылку, или, точнее, в какой-то светящийся пузырь, из которого никак не найти выхода.
Говорят, здесь повинно мощное поле тяготения Юпитера - оно искажает путь световых лучей, и человек, попавший в это поле, видит не то, что на самом деле. Очень может быть. Только от этого не легче.
– Туда?
– Ну, конечно, Тэдди. Метеорологи обещали хороший метеоритный дождь. А все это идет туда, как в трубу.
Свэн помолчал, а потом проговорил раздумчиво:
– Черт подери, хотел бы я знать, что там есть на самом деле. Почему туда прут метеориты, причем почти всегда радиоактивные. Какой дьявол их туда тащит?
Он снова помолчал. Потом улыбнулся невесело:
– Ты знаешь, Тэдди, я, наверное, плохой астронавт. Я не люблю всей этой звездной гонки. Не потому, что там, в звездах, - страшно. Нет. Просто мне кажется, что мы обгоняем самих себя. Мы еще не до конца разобрались на Земле, а нас потянуло в космос. Мы еще не разобрались в своей родной Солнечной системе, а нас уже бросило к другим галактикам. Немудрено, что мы там ничего не находим - мы просто еще не знаем, что искать...
И вдруг без всякой связи:
– Ты не сердишься, что я опять потащил тебя к Красному Пятну?
– Нет, Свэн. Хотя, откровенно говоря, я не люблю того, что не входит в мой мозг. А пятно не входит - убей меня. Как и весь этот Юпитер...
Оно висело сейчас как раз над ними - кроваво-красная, почти овальная клякса на голубоватой сфере, где-то на широте двадцати градусов, таинственное атмосферное возмущение, периодически засасывающее все радиоактивное. Пятно багровело над головой, но чтобы добраться до него, надо было лететь в обратную сторону - вниз, и в этом была еще одна нелепость странного мира, который настойчиво предлагал смятенному уму все, кроме разгадок.