Вечное
Шрифт:
— Пфф… — Главный раввин Золли снова повернулся к Альманси и Фоа: — И все же, неужели вы станете мешать мне, прикрываясь юридической формальностью? Я — глава своей паствы. Юридические тонкости не могут быть важнее моего мнения.
— И все же мы не согласны. — Альманси поджал губы. — В такие времена нужно сохранять спокойствие. Следует показать уверенность в себе и своих силах. Мы переживем оккупацию так же, как всегда переживали тяготы, — всей общиной.
— Но…
— Встреча закончена.
В субботу утром Сандро с отцом вошли в синагогу вместе с толпой мужчин, чьи головы
Отец поприветствовал друзей, и Сандро оглядел синагогу свежим взглядом. Он задержался на белых мраморных колоннах на биме — возвышении для чтения Торы, золотой парчовой занавеске, за которой скрывался специальный ковчег — шкаф со священными свитками Торы, вычурной латунной люстре, что озаряла помещение мягким светом. Зал венчал квадратный купол, свод которого был расписан великолепными красками, а в его центре находилось стеклянное окно. Прекрасная синагога, словно целительный бальзам, воплощала в себе покой, который Сандро заново обрел в иудаизме.
Прежде чем они уселись, отец отвел Сандро в сторону.
— Плохие новости. Сегодня будет другой рабби.
— А где главный раввин Золли?
— Никто не знает.
— Он заболел?
— Нет, — серьезно ответил отец. — Пустился в бега.
Глава семьдесят восьмая
— Пойди сюда, Марко. — Его подзывал отец, который вошел в бар через черный ход. Заведение только что закрыли, Беппе был на встрече с партизанами.
— Что такое? — Марко выбрался из-за стойки и отправился за отцом в кладовку. Они прикрыли за собой дверь.
— Смотри… — Беппе снял рюкзак и вытащил оттуда массу спутанных железок, похожих на мусор. Он извлек из кучи большую железяку и протянул ее Марко.
— Что это?
— Quattropunto — гвоздь с четырьмя концами. Сделан из двух длинных гвоздей, согнутых посередине и соединенных. Все четыре конца заострены.
— А для чего он?
— Пробивает покрышки. Если бросить его на дорогу, одно острие всегда будет торчать вверх. А три других служат опорой, как тренога. Примитивно, зато действенно. Это оружие известно со времен Древнего Рима. Мы использовали его в Великой войне, но я как-то о нем забыл.
— Такое простое. — Марко проверил остроту на ощупь и тут же уколол палец, на котором вздулся пузырек крови.
— После битвы при Порта Сан-Паоло один из наших бойцов, Линдоро Бокканера, прятался в тамошнем военном музее. Он заметил выставку артефактов времен Великой войны, среди них были и quattropunto. Линдоро подал идею снова начать их изготавливать.
— И где ты их взял?
— У кузнеца в Трастевере. Специально для нас делает.
Трастевере… Марко отвлекся, подумав об Элизабетте. Этот район, который Марко обходил стороной, всегда будет о ней напоминать.
— И теперь мы нанесем удар… — Дверь открылась, отец замолчал, посмотрев на Марко.
На пороге показалась Мария, волосы ее после уборки на кухне немного растрепались.
— Мария, закрой, пожалуйста, дверь, — сказал Беппе.
— Не указывай мне, что делать в моем собственном доме. — Мать смерила их холодным взглядом. — Что это за мусор?
— Quattropunti.
— Оружие?
— Да.
— Опять что-то задумал? — Она с прищуром воззрилась на мужа.
— Да.
Мария поджала губы.
— Беппе, если с Марко что-нибудь случится, домой не возвращайся.
— Понятно, — согласился отец.
— Никогда.
— Знаю.
Мать закрыла за собой дверь, не сказав больше ни слова.
Марко натянуто улыбнулся:
— Она ведь не всерьез, правда?
— Еще как.
— Не может быть!
— Ты не знаешь ее так, как я.
— Что она сделает, вернись ты домой без меня? Выгонит?
— Нет. Просто убьет. — Отец хохотнул, но Марко, который вспомнил о его измене, стало не смешно.
— Папа, а что было у вас матерью Элизабетты?
Отец помрачнел.
— Я этим не горжусь.
— Как это случилось?
— Все началось с Людовико, отца Элизабетты. Тогда она была совсем малышкой, как и ты. — Отец устроился на горке ящиков, опустив quattropunte на пол. — Я познакомился с Людовико, когда он пришел на площадь Сан-Бартоломео-аль-Изола расписывать базилику. Он был очень талантливым художником. Я приносил ему кофе. Однажды, возвращаясь домой, он закрасил на стене в Трастевере эмблему партии. Вместо нее он оставил там великолепное изображение базилики.
— О нет…
Отец помрачнел.
— Знаешь, в те времена Рим кишел бандитами. Одним из них был Кармине Веккио.
Марко навострил уши.
— Офицер ОВРА?
— Да. Он увидел картину, но не знал, кто это сделал. Стал расспрашивать, не приходил ли кто-нибудь расписывать Базилику, но я сказал ему — нет. В тот вечер я предупредил Людовико: он должен убраться из города. Тогда-то я повстречал Серафину и… влюбился.
Марко было тяжело это слышать.
— По-настоящему?
— На меньшее я бы не разменивался. Но она оказалась не такой, какой я ее представлял. Эгоисткой. Теперь-то все ясно. Мне еще повезло.
— Вы с мамой счастливы?
— Да. Супружеская жизнь — тяжкий труд, но оно того стоит. — Отец с явным облегчением улыбнулся. — В общем, я велел Людовико и Серафине уезжать из города, но он слишком рано вернулся и угодил в засаду. Я подозревал Кармине и Стефано Претианни, но так и не сумел ничего доказать. Они сломали Людовико руки, и больше он не мог рисовать. Это было жестоко и несправедливо.
Марко вздрогнул. Значит, рыжий рассказал Элизабетте правду.
— Их наказали?
— Нет, повысили. — Отец покачал головой. — Людовико после этого покатился под горку. Он не мог писать картины, не мог зарабатывать деньги. Начал пить. Я помогал ему как мог. И неотступно думал о Серафине. Тогда-то все и завертелось. — Отец поджал губы, но смотрел в глаза Марко и не отводил взгляда. — Стыдно признаться, но я предал доверие Людовико и твою мать.