Вечное
Шрифт:
Отец посмотрел ему в прямо в глаза:
— Сынок, если ты женишься на Элизабетте, твои дети не будут евреями, если она не пройдет гиюр [74] . Она готова пройти гиюр?
У Сандро пересохло во рту.
— Не знаю, мы еще не обсуждали это, да и…
— Твои дети должны быть евреями. Мы с мамой хотим, чтобы у нас были еврейские внуки. Ты же знаешь, как важна наша родословная. У нашей семьи здесь своя история. Мы сами здесь — история.
Роза повернулась к отцу:
74
Гиюр —
— Но, папа, Элизабетта — прекрасная девушка, к тому же многие евреи вступают в смешанные браки. Ты сам так говорил в первый раз, когда мы ужинали с Дэвидом, помнишь?
Отец тут же сменил мнение:
— Я говорил в общем, а не применительно к собственному сыну.
Сандро был совершенно сбит с толку. Отец всегда был таким здравомыслящим, но происходящее просто не укладывалось в голове.
— Но какая разница? Неважно, обо мне речь или нет.
— Мы, евреи, не должны вступать в смешанные браки слишком уж часто. Нас и так мало. — Отец поджал губы. — Сын, мы запрещаем тебе встречаться с Элизабеттой.
Мать расправила плечи.
— Отец прав. Можешь с ней дружить, но большего мы не допустим.
Сандро посмотрел на Розу, они переглянулись. Сандро подумал, помнит ли сестра, как он сказал ей однажды, мол, взрослым незачем спрашивать разрешения.
— Мама, папа, простите, я не хотел вас огорчить, но продолжать встречаться с Элизабеттой я буду.
Вдруг с лестничной площадки послышался шум, и все в ужасе повернулись к двери.
— Счастливого Песаха! — раздался голос, заглушая стук в дверь. — Это мы, Феррара!
Глава двадцать седьмая
Марко ждал в приемной директора школы, preside [75] Ливорно. Две секретарши в возрасте, Эдда и Наталина, сидели за столами и так быстро печатали на своих «Оливетти», что удары по клавишам звучали словно пулеметные очереди. Как и остальные кабинеты школы, приемная была обставлена старой деревянной мебелью, всюду высились стопки папок, на стенах — захламленные доски объявлений, итальянские флаги и фотографии короля Виктора Эммануила III и Муссолини в рамках. Солнечный свет с трудом пробивался сквозь грязные окна, в воздухе пахло сигаретным дымом.
75
Директор (итал.).
Марко поерзал на деревянном стуле. Из-за короля, Муссолини и директора Ливорно он вспомнил об отце, которому не мог смотреть в глаза с тех пор, как узнал о его неверности. Марко был несчастным, потерянным, неприкаянным и, уж конечно, ничему не радовался. По сути, он чувствовал себя так, словно у него нет отца, никто больше не ведет его за собой; Марко изо всех сил старался осмыслить это откровение, но не мог. Самое плохое заключалось в том, что и обсудить произошедшее ему было не с кем: на Эмедио он злился, Альдо говорить было нельзя, а Сандро — стыдно.
Громко прозвенел звонок, возвещая об окончании уроков. Школа взорвалась разговорами, смехом и криками сотен учеников, настолько громкими, что они проникали сквозь стены приемной. Марко выглянул в
Марко резко выпрямился, его охватило нетерпение. Ему не хотелось давать им шанс остаться наедине, ведь в школе они с Сандро постоянно соперничали за ее внимание. После обеда Элизабетта теперь уходила на работу, Марко к себе в Fascio, а Сандро — в Ла Сапиенцу, так что беззаботные деньки на берегу реки закончились.
Из кабинета выглянул директор Ливорно с сигаретой, с кончика которой упал столбик пепла.
— А, Марко!
— Синьор, я готов к беседе. — Марко вскочил и, поспешно войдя в кабинет, уселся на стул перед столом директора — он был завален кипами бумаг, школьными документами, тетрадями, и между всем этим угнездилась переполненная пепельница. Позади стола высился стеллаж с книгами и фотографиями семьи Ливорно с пегим пони в коричнево-белых пятнах. В воздухе висел сигаретный дым.
Закрыв дверь, Ливорно затушил сигарету и опустился на свое место. Разделенные на пробор седые волосы вздыбились у него на голове, на ястребином носу сидели тяжелые очки, увеличивая темные глаза с припухшими веками. Старый и сухощавый директор был в поношенном габардиновом костюме с трехцветной эмблемой Италии на лацкане.
— Господин директор, надеюсь, это ненадолго. — Марко хотел перехватить Сандро с Элизабеттой. — Я опаздываю на работу.
— Куда это? — хриплым голосом спросил Ливорно.
— После школы я работаю в Fascio. Я — помощник комендаторе Буонакорсо.
— Придется твоему комендаторе Как-его-там подождать. — Директор сложил шишковатые артритные руки поверх папки из плотной коричневой бумаги. — Марко, я просмотрел записи о твоей успеваемости и очень встревожился. Оценки уже давно снизились. Как считают все учителя, ты совершенно не стараешься. Задания выполняешь небрежно и не перепроверяешь.
Марко слышал это уже много раз и не знал, сколько еще выдержит.
— Отмечу и то, что многие учителя сетуют на твои навыки чтения: они ниже, чем у твоих одноклассников. Я просмотрел кое-какие из твоих последних домашних заданий и вообще усомнился, умеешь ли ты читать.
У Марко в груди все сжалось. Его застали врасплох. Лицо от стыда обдало жаром.
— Это следовало бы выяснить давно, но я не могу отвечать за то, что происходило в школе до меня. Похоже, прежде оценки тебе выставляли неверно. На мой взгляд, проблема может иметь физиологические причины, поэтому я написал письмо, ты должен отвезти его домой, родителям. — Директор Ливорно открыл коричневую папку, достал лист бумаги и передал его через стол Марко.
— Зачем мне отдавать это родителям? — Марко взглянул на письмо, но не смог его прочесть и призадумался, не проверяет ли его директор.
— Нужна их подпись. Я бы хотел, чтобы они дали согласие на твое обследование у невропатолога.
— Невропатолога? — ошарашенно переспросил Марко. Он и не представлял, что может чувствовать себя в школе еще хуже, чем обычно, но оказалось, что это было еще как возможно. — Разве это не мозгоправ?
— Ну да, в каком-то смысле…
— У меня с мозгами все хорошо. Пусть я и не такой умный, как другие, но мозги у меня в порядке!