Вечернее утро
Шрифт:
Он огляделся. Грубо сколоченный стол, заставленный глиняной утварью, два стула, что-то похожее на столярный верстак, а главное - старинные книги от потолка до пола. Свободные стены были сплошь исписаны цифрами, почерк явно детский. Кто-то, пользуясь углем, пытался два умножить на пятнадцать, три на шестнадцать, четыре на семнадцать и так далее. Со стен свисали кольца, крючья, обрывки ржавых цепей, на каких держат собак. Единственное оконце находилось над головой, мощный луч света падал на постель.
Это был явно средневековый
Некоторое время он лежал, не двигаясь, вспоминая, как здесь оказался. Ощущения болезни не было, он просто хорошо выспался.
– Во!
– вспомнил Лев Александрович.
– Космонавт Джефсон говорил про какую-то церковь.
Вспомнив негра, он вспомнил и вчерашний разговор. Спасибо мудрому старику, он сделал все возможное, чтобы не убить наивного гостя. Лев Александрович отделался лишь шоком.
Итак, все позади: Риточка, жена, теща и жилищная проблема, будь ей неладно. Сейчас он чувствовал себя родившимся в третий раз, и надо прямо сказать - не в рубашке, а в трусиках.
Лев Александрович обвел глазами помещение: ничего, просторно. Сел на кровати, которая скрипнула, ощупал себя. Ничего не болело. Он оставался сильным, если не считать некоторую слабость в коленках.
Он поприседал, затем подергал двери, те и другие, они открывались туго, ломиться не стал, а из полки книг вытащил самую толстую. Это оказался сонник, написанный на пергаменте старославянскими кружевами. Обнаружив между страниц засохшего клопа, Лев Александрович поспешно захлопнул книгу: не дай бог, воскреснет! Пережил Чингиз-Хана, Наполеона, две мировых войны, все его терпели. А в двадцать первом веке, воскреснув, станет людоедом, а не кровопийцей.
Вдруг дверь распахнулась, хлынул поток света и детские голоса;
вошел рослый парень с бородой Хемингуэя, одетый в блестящий костюм молочного цвета.
– Бонжур, - приятным баритоном поздоровался супермен.
– Бонжур, Добря.
Пожав друг другу руки, они остались стоять посреди комнаты - голый, щупленький представитель двадцатого века и типичный боксер в тренировочном костюме - из двадцать первого.
– Ты и есть господин Лев Узлов?
– Да, это я. Мне говорил о тебе космонавт Джефсон.
– Космонавт Бессонов, - поправил Добря.
– Как жаль, что он умер.
– Какая ерунда! Я не далее как вчера с ним разговаривал. Тут приоткрылась дверь, заглянуло премилое девичье личико.
– Сюзанна!
– гаркнул Добря, топнув ногой. Дверь захлопнулась, а Добря объяснил:
– Не вчера. Ты лежишь у меня уже третью неделю. Борода у тебя ужасная, и вообще тебе надо помыться. Они говорили по-русски.
– Как я здесь оказался?
– Мои бабоньки нашли тебя у ручья. Тебя тащили куда-то крысы. Да ты садись.
– Крысы?! Бр-р!
– сказал Лев Александрович, послушно опустившись на шкуры. Добря принес плетеный
– Луиза! Скажи Жанет, чтобы она послала Виорику с Наташей колоть дрова! Нечего мельтешить!
Вернувшись, он опять сел задом наперед, объяснил:
– Это они интересуются твоей бородой.
– Крысы... Какая мерзость... И что же, я был в одних трусиках?
– В костюме. Он вообще где-то есть, я попробую собрать его, господин Лев Узлов.
– Меня зовут Лев Александрович. Просто Лев. Можно сказать, Лева.
– Странное имя.
– Так называли зверя, который был кровожадным и сильным, жил в джунглях, - сказал Лев Александрович почему-то по-русски.
– Где жил?
– тоже по-русски спросил Добря.
– В лесу. А я вовсе не кровожадный, ты меня не бойся, - робко сказал Лев Александрович.
– Скажи, пожалуйста, когда умер космонавт Джефсон?
– Космонавт Бессонов умер в субботу. Так разговаривали они, притираясь друг к другу. Оба начинали понимать: долго предстоит жить вместе, надо побрататься.
– Мне нужно одеться, а то я как Адам.
– Я сейчас попытаюсь отыскать твою одежду. Так сказал он, уходя. И засмеялся. Хороший у него был смех. Честный.
– Что ты про него скажешь? Хорошо устроился, правда?
– спросил Лев Александрович, оставшись один.
Внутренний голос молчал.
– Чего молчишь? Сдох, что ли?
Добря принес костюм и веревочные лапти. Брюки были выстираны, но не выглажены, а пиджак и вовсе выглядел так, будто его всю ночь жевала стиральная машина. Делать нечего, Лев Александрович накинул его на голые плечи и обнаружил, что он весь прострелян молью. Он ничего не сказал по этому поводу: как-никак чужой монастырь. То есть, церковь. В молодости Лев Александрович два раза в день проходил мимо нее - с работы и на работу.
– Пиджак крысы искусали, пока тащили тебя, - объяснил Добря, и Лев Александрович поежился от омерзения.
Быстренько одевшись, Лев Александрович вслед за хозяином вышел за массивную дверь и застыл в изумлении: прямо от крыльца начиналась роща одуванчиков - самые настоящие одуванчики с громадными круглыми шапками, рукой до них не дотянешься даже на цыпочках. Он вспомнил свой бред и понял - вовсе не мыльную пену сбивал с каких-то кольев, а пух одуванчиков и спал в сугробе из этого пуха.
Неужели это было две недели назад? Он обошел ближайший ствол, совершенно гладкий, блестящий, словно покрытый маслом. Роща была ухоженой: лишние листья отрублены и соштабелеваны прямо у крыльца. Почти к каждому стволу было привязано по деревянному ведерку, в которые из ран на стволах собирался сок, похожий на молоко.