Вдовец

Макошь Рина

И откуда столько выдержки взялось в Игоре? Он открепил ремни безопасности, сел с сыном на заднее сиденье и гладил его по голове. Тысячу раз ответил «нет» на вопрос «мама вернется?», тысячу раз ответил на сыновье «я хочу к маме» честным «я тоже», на тысячу «где мама?» тысячу «на небесах».

Мальчик еще не понимал, что с ним происходит, не понимал, что чувствует и почему так плохо. Не знал он и то, что в тот день изменилась его судьба, его характер и он сам, что слова отца определили то, каким он вырастет, и то что отец не бросил его наедине с горем, а в перерывах всхлипываний и ответов на вопрос «где мама?» говорил о том, что любит сына, о том, что мама на небесах и все еще любит их – все это здесь и сейчас определяло маленькую личность и его будущее.

Глава 2

Выписку из роддома Игорь решил все равно

сделать если и не радостной, так хотя бы не мрачной. Купил цветов медсестре, нарядил сына в костюм, в который нарядил бы, если бы жена была жива, сам надел любимую рубашку. В нем боролись самые противоречивые чувства. Ему хотелось, чтобы дети чувствовали, что все еще любимы отцом. Чтобы Максим чувствовал, что отец его любит даже сильнее чем раньше – за двоих. И не мог признаться себе в том, что боль сильнее, и она не даст ему полноценно воплотить роль идеального отца. А он уже успел в одну из бессонных ночей поклясться умершей жене в том, что сделает всё возможное, и дети не будут обделены ни любовью, ни вниманием, ни благосостоянием. Как он это будет делать – Игорь все еще не знал, да и не хотел знать. Решил решать проблемы по мере их поступления. Правда поступали они слишком быстро. Пока благоустраивалась детская комната (топор, который предательски остался прислоненным у лифта, Игорь выкинул на следующий день после погрома, по дороге в церковь), приходилось возиться с вопросами оформления не только свидетельства о рождении, но и свидетельства о смерти, иметь дело с юристами, ведь жена и не думала составлять завещание, а также заниматься вопросами похорон. На этом фоне в понедельник, за двое суток до выписки ребенка, случился скандал с родителями Нелли. Они хотели хоронить в гробу на кладбище – как принято. Игорь собирался предать тело кремации – как хотела того сама Нелли, но нигде и никогда не указывала это в письменном виде. Все дело осложняла судебная экспертиза и внутрибольничные проволочки, в которые Игорь даже не пытался вникнуть. Оказалось, что смерть роженицы для родильного дома трагедия примерно такая же как оспа, чума или пришествие инопланетян. Случается, такое крайне редко, почти никогда, врачи идут в расход, глав больниц снимают с мест. В голове Игоря была мысль доказать вину врача-акушера, с которым был заключен контракт на платные роды, и подать в суд, но когда началась круговерть со вскрытиями, следователями и даже увольнениями кого-то из начальства, он ужаснулся масштабам последствий, и решил не добавлять себе головной боли.

В роддом Игорь и Нелли приехали в первой половине дня, чтобы сдать все анализы, а на завтра, так же в первой половине дня была назначена операция. Когда Игорь не получил известий от жены в четыре часа дня, он поехал в роддом сам. Там с ним и разговаривала врач акушер-гинеколог. Ни на следующий день, никогда-либо после, Игорь не мог вспомнить что говорила ему врач, с кем он общался потом. Помнил ненависть к ней, как захотел задушить эту маленькую женщину с огромной подушкой каштановых, кудрявых волос непослушно выбивающихся из-под одноразовой шапочки. Но потом, когда им пришлось общаться снова, он видел, что ей плохо по-настоящему. Дети умирали относительно часто. Роженицы – крайне редко. Врач была опытная и много повидала, про нее говорили «от бога» и при этом каждый раз от нее уходили живые женщины. Иногда – без матки, бывали даже расхождения костей таза. Но что бы смерть – такого не было даже в девяностые. Умирали в реанимации – да, такое случалось. Те, кто долго лихорадил, те, кто имел проблемы с иммунной системой, с пересаженными почками, с нарушениями свертывания крови. Но за них боролась уже не только она, боролись и другие врачи – терапевты, реаниматологи, инфекционисты. Но в родах – она всегда доводила дело до конца, девочки рожали и оставались живыми.

Максим был очень плаксив все дни до выписки. Накануне бабушка и дедушка привезли его к отцу. Игорь был отчаянно щепетилен касательно вопросов семьи и не позволил помочь себе в то утро. Как обычно в дни, когда сын не идет в детский сад, он приготовил ему какао. В комнате, пока сын возился с брюками, а Игорь выбирал более или менее приличную рубашку, он наставлял сына:

– Помни, что это больница, там нельзя…

– Да, пап

– …бегать, шуметь и кричать…

– Да, пап

– …Будь ближе к бабушке…

– Да, пап.

– …и дедушке…

Максим почти не слушал, что говорил отец. Он

и без того знал, что бегать и издавать громкие звуки почти нигде и почти никогда нельзя, хотя ему почти всегда и почти везде этого хотелось. От отца он и сам бы сегодня держался подальше – такой он хмурый, грубый и напряженный. Максим себе не признавался, но он побаивался отца, когда тот был в мрачном расположении духа. А с момента, как они съездили в церковь, отец никогда не был довольным. К счастью, Максим почти все дни провел у бабушки и дедушки. О маме он думал часто и несколько раз задавал вопросы, когда она вернется, но лицо взрослых менялось кардинальным образом, и мальчик понял – ничего хорошего или хотя бы внятного он от них не добьется. И потому он все больше играл один, и просто ждал. Ждал маму.

Просторный холл с зимним садом из фикусов и папоротников был разделен на несколько зон, чтобы сразу несколько семей встречали новых членов семьи и их мам. Для Игоря и Максима, Петра Сергеевича и Ирины Васильевны была выделена зона с особо ярко цветущим растением, беспринципно врывавшимся множеством оранжевых лепестков, в серый и мрачный мир убитой горем семьи.

Белая дверь отворилась и вышла безликая медсестра с короткой стрижкой, которая ничем больше не запомнилась. Она равнодушно сунула ребенка отцу, с готовностью приняла цветы и скрылась за той же дверью так же быстро, как и избавилась от кулька с новорожденной девочкой, отнимающей ее рабочее время. Медсестра передала документы так ловко, что никто даже не понял, как у дедушки в руках оказалась и медицинские справки, и стандартные поздравления от родильного дома.

Девочка оказалась такой же, как и все новорожденные – сморщенное старческое личико, морщинки, тонкая розовая кожа просвечивает и видна сеть венок вокруг опухших и закрытых глаз. Игорь удивился, насколько сильно этот комок сумел изменить его жизнь и жизнь всех окружающих. И что сейчас он не испытывает к этой малышке ровным счетом ничего. Как и не испытывал к Максу. Разве только такой же, как и со старшим сыном страх перед неизвестным будущим.

Только вот с сыном все было по-другому. Игорь боялся ребенка как инопланетянина, которого он по доброй воле впустил в свой дом. И этот инопланетянин оказался способен на многие вещи, о которых Игорь не подозревал, но которые предчувствовал. В этот раз маленькое инопланетное создание не могло принести новых сюрпризов, но именно, потому что Игорь знал, что бывает после появления младенца в доме. Но он не знал, как будет жить дальше.

Около самого большого фикуса и около самого большого соцветия оранжевых цветов сделали несколько вымученно-улыбчивых фотографий на память. Для Майи.

Всю дорогу домой девочка спала. Дома, как только ее положили в кроватку она разлепила свои подслеповатые глазки и дала знать бодрым воплем «Я дома!».

– Малышка, не плачь, твой братик рядом, – успокаивал Максим неумело и слишком резко поглаживая ее ножку, крепко спелёнатую медсестрой в роддоме.

В этот момент Игорь понял: будни папы-одиночки начались. К счастью, теща быстро навела нужное количество смеси, ловко высвободила малышку из рук растерянного отца и начала кормить внучку так, будто делала это и вчера, и позавчера и вообще каждый день последние тридцать лет.

– Игорь, ты еще не оправился от всех событий, – проговорила она с мягким напором, – девочке нужна женская рука, а тебе время – что бы прийти в себя, понимаешь?

Он и сам видел, как ловко она все обернула, пока он даже еще не успел сообразить причины недовольства дочери. Но слова тещи полоснули ножом.

– Я им буду и мамой, и папой и Советской Властью если понадобится. У вас ловко получается, Ирина Васильевна, вы женщина и это правда, что вы управитесь лучше меня, – на этом моменте он сделал паузу и щеки женщины слегка подрумянились, – но я их отец, а вы – не мама моей дочке.

Теперь удар получила теща. Она поджала губы и разговор был окончен.

– Но не откажусь от помощи, я уже говорил. Завтра и послезавтра я побуду с детьми один, я организовал себе на работе небольшой зазор между заказами. Я пойму, в чем больше всего мне нужно помочь и обязательно скажу вам. Хорошо?

– Хорошо, – ледяным голосом ответила Ирина Васильева, с любовью рассматривая внучку.

Петр Константинович с момента, как оказался в роддоме не произнес ни единого слова. До смерти дочери они ни разу не конфликтовал с зятем. Всегда получалось найти компромисс в любом вопросе. Сейчас Игорь вел себя через чур жестко, через чур грубо. И Петру Сергеевичу это не нравилось. Очень не нравилось.