Вавилон
Шрифт:
— Если ты придаешь такое значение коннице и опасаешься персидской кавалерии, то, пожалуй, светлейший, твое решение правильно.
— Безусловно, правильно, — с уверенностью подтвердил Набусардар, — вряд ли можно рассчитывать, что Кир отважится взять Вавилон неожиданным приступом. Ему придется удовольствоваться длительной осадой, для того мы и опоясали город преградами, чтобы как можно дольше сдерживать неприятеля.
— По здравом размышлении, непобедимый мой повелитель, я вынужден признать основательность твоих доводов. Право, глубокие рвы, наполненные водой, утыканные острыми
Слова Наби-Иллабрата вызвали оживление и улыбки.
— Да, решение дать бой у городских стен пришло как-то сразу, — снова заговорил Набусардар, — гораздо больше меня заботит север, нужно не мешкая послать туда подкрепление.
— Отчего, Непобедимый? — откликнулся военачальник Унну-Мун. — По-моему, ты напрасно так тревожишься о севере.
— И я так думаю, — подхватил Аскудам.
— Вы забываете, — горько усмехнулся Набусардар, — что Мидийская стена, по сути дела, в руках Эсагилы, Которая, пережив разгром, теперь ничем не погнушается. Во главе ее солдат стоит Сан-Урри, а он пойдет на все.
— Да, войско к Мидийской стене нужно отправить немедля. Я не хочу кого-нибудь упрекнуть за то, что дело еще не сделано, но отрядам следовало бы уже находиться в пути, — заявил один из военачальников.
Набусардар нахмурился. Какая дерзость в присутствии верховного военачальника его величества царя Валтасара! Набусардар недовольно взглянул на смельчака.
Но тот не дрогнул под его пристальным взором, стоял прямо и бесстрашно глядел в глаза верховному военачальнику. Его мужественное лицо, дышавшее спокойной решимостью, отражалось в зрачках Набусардара.
— Исма-Эль, предводитель лучников? — спросил Набусардар.
— Ты не ошибся, я Исма-Эль, предводитель лучников, назначенный тобой, Непобедимый, и готовый служить тебе верой и правдой до последнего вздоха.
— Я разделяю твои опасения, — уже спокойнее заметил Набусардар, — и я был бы доволен, если бы отряды уже находились в пути. Но я не мог послать необученных солдат. Защита Мидийской стены — задача очень ответственная. Собственно, на ней зиждется безопасность всего государства.
Он провел ладонью по лбу и потер пальцами нестерпимо ломившие виски, — казалось, в них вгоняли железные скобы.
В правом углу зала предводитель щитников шептал склонившимся к нему военачальникам:
— Уж не злая ли Лабарту надоумила его насчет этой Мидийской стены?
— Видно, тут не все в порядке, — кивнул начальник пращников.
— Вот-вот… — согласился начальник тяжелой пехоты.
— Что ты имеешь в виду — его или Мидийскую стену? — спросил предводитель копьеносцев.
Набусардар опустил руку и вопросительно повернулся к Наби-Иллабрату: не упустили ли они чего-нибудь?
Нет! Все обсуждено до малейших подробностей. Остается лишь назначить военачальников для проверки двухсот городских ворот. Девять главных Набусардар осмотрит сам.
Забот у верховного военачальника прибавлялось — одна серьезнее другой. Порой Набусардара охватывал страх: что, если он не
В изнеможении он дал Наби-Иллабрату знак отпустить собравшихся.
Наби-Иллабрат обратился к присутствующим:
— Именем его величества царя Валтасара, царя царей, высокородного наследника властелинов Шумера и Аккада…
Дальнейшего Набусардар не слышал: свинцовая усталость охватила его. Слова не доходили до слуха, подобные слабому дуновению ветра, бессильного шевельнуть листом на дереве, подобные стоячей воде, в которой замерло течение, подобные иссушенной зноем земле, в которой не осталось ни капли животворящей влаги.
Он не слышал слов Наби-Иллабрата и перенесся мыслью к лазарету при храме бога Эа, который он посетил накануне. Там под наблюдением эсагильских лекарей дочери вавилонских сановников и богачей приготовляли лекарства, мази и повязки для его воинов. Девушки нарезали полосами белое льняное полотно, беря их осторожно, словно уже касались израненных тел защитников города.
Близилась пора взиманий податей.
Храмовые сборщики отправились по ближним и дальним деревням в сопровождении солдат, которым надлежало защищать их при исполнении столь тягостных обязанностей, — времена были неспокойные.
Отряды вызывали смятенье жителей и вместе с тем вселяли страх и предчувствие еще больших бед.
Один из самых многочисленных, отрядов появился ранним утром на пыльной дороге, ведущей к Деревне Золотых Колосьев. Впереди двигались вооруженные мечами и луками конники, за ними — повозки, куда должны были ссыпать зерно и складывать бурдюки с вином из кожи. За ними следовал нестройный ряд погонщиков скота с бичами и палками в руках: на обратном пути им предстояло перегнать отобранных у крестьян овец и коров в усадьбы, принадлежавшие храмам.
Первым увидел солдат Сурма, который пас овец на опушке Оливковой рощи. Мигом сообразив, в чем дело, он загнал стадо подальше в чащу, чтобы никто не смог его обнаружить. Но ему не сиделось в лесной тиши. Мысль о том, что ожидает его единокровных братьев, не давала ему покоя. Ему были памятны бесчинства сборщиков, нагрянувших в деревню несколько месяцев тому назад, и он мог себе представить, что они примутся творить теперь, когда Эсагила в наказание повысила налог на одну четверть, а людям платить нечем. Если бы кто приглядел за овцами, он не мешкая побежал бы в деревню.
И тут Сурма заметил, что от деревни бредет отец Нанаи, Гамадан. С той поры как Нанаи отправилась искать защиты у Набусардара, старик ежедневно сам пригонял своих овец к стаду племянника. Вот Гамадан и приглядит за всеми овцами, а он сбегает в деревню.
Отряд достиг поворота дороги. Вооруженные луками всадники заметили Гамадана. Тотчас двое из них рванулись по тропинке вдоль канала и преградили ему дорогу.
— Вы ошибаетесь, братья, — дружелюбно обратился он к ним, — я подданный царя Валтасара, покровительством которого пользуются семьи потомственных воинов в нашей общине. Царская десница простирается надо мной и моим имуществом. Я ничего не должен Храмовому Городу, ступайте с миром.