Ватерлиния
Шрифт:
Только бы не потерять сознание, успел подумать Шабан, прежде чем исчезла и чернота, канув в НИЧТО.
Он стоял в пустоте на чем-то твердом и прозрачном. Ослепительные немигающие звезды горели над головой, и, что было странно, звезды не менее ярко сияли под ногами. Словно поперек космоса во всю его неизведанную ширь лежало громадное, идеально прозрачное стекло. Но гораздо сильнее Шабана удивило то, что он очнулся стоя.
Он был готов прийти в себя лежащим где угодно: в анатомическом лежбище флайдарта, на
Он сделал шаг, затем другой. Притопнул. Присел на корточки, провел ладонью по твердому ничто. Твердая пустота под ногами не издавала звуков. Она была идеально гладкой и, по здравом разумении, ей полагалось бы быть скользкой, как лед, однако ноги не скользили.
Что-то еще в этом странном мире было не так. Взмахнув рукой, Шабан не почувствовал сопротивления воздуха. Он дунул на ладонь – с тем же результатом. Легкие были пусты.
Но ведь я же живой, подумал он растерянно. Я дышу! А чем?
Он прищелкнул пальцами и услышал щелчок. Затем достал пистолет. Магазин на тридцать гранато-пуль направленно-осколочного действия еще не опустел, но Шабан не решился выстрелить ни вверх, ни вниз: почему-то стрелять здесь, наедине со звездами показалось кощунственным. Размахнувшись, он швырнул пистолет прямо перед собой и вздрогнул, услышав металлический стук падения. Твердая пустота под ногами не проводит звука – значит, все-таки воздух?
Невидимый, неощущаемый… Но позволяющий дышать и жить.
Какие же силы нужны, чтобы сделать ЭТО?
Одна звезда над головой светила ярче других, не давая тени. Вдалеке вытянутым пятном разливалось слабое сияние, похожее на свет погруженного в туманность звездного скопления.
Шабан пошел туда и скоро вышел в сад, нисколько не удивившись этому. Скорее он удивился бы своему безразличию, если бы уже не устал удивляться.
Тени здесь были – слабые тени листьев на ветвях и ветвей на ковре опавших листьев. Шевельнув ногой сухую листву, Шабан увидел корни деревьев, растущие к звездам под ногами.
Это что же – райский сад?.. Уже?
Немного кружилась голова. Он не стал больше смотреть вниз, в звездную бездну, а осторожно, словно боясь обжечься, прикоснулся к стволу ближайшей яблони. Ствол оказался обыкновенным, шершавым на ощупь, с потрескавшейся корой. Самый заурядный ствол и даже, кажется, немного пыльный, как бывает, когда долго нет дождя. Обыкновенные, выгнутые под нелогичными углами ветви яблони, обыкновенная путаница мелких веточек в кроне, обыкновенные листья.
Шабан сорвал яблоко, рискнул надкусить. Яблоко как яблоко, тяжелое и сочное, ранний сладкий сорт. И не червивое…
А в следующий момент он увидел человека.
Человек возник ниоткуда, только что это место у дерева было пусто – и вот он стоит под раскидистой кроной, небрежно отводя от лица мешающую ветку. Самый обыкновенный с виду человек, только одежда на нем странноватая – напылена она, что ли?
– Я куратор, –
Это прозвучало немного обидно, но Шабан решил не обижаться. Значит, удалось уйти, подумал он, чувствуя в душе странное равнодушие. Значит, вот эта твердая пустота под ногами, эти застрявшие в ней деревья – мой дом? Мой настоящий дом? Или пересадочная станция?
– Сколько времени я был без сознания? – спросил он, боясь услышать худшее. Голос прозвучал хрипло, и Шабан прочистил горло, но не решился сплюнуть на твердое ничто.
– Время не имеет значения.
Даже так?..
Головокружение не проходило. Ничего, разберемся… Винсент объяснит.
– Ты можешь задавать вопросы, – сказал куратор. – Обеспечивая твое возвращение, погиб мусорщик, а замены пока нет. Отвечу я.
– Винсент… – Шабан сглотнул комок. – Он…
– Да. Бессмертие лишает жизнь цели. Мы не бессмертны.
Полыхнуло. Ударило в темя.
– Провалитесь вы с вашей целью! – закричал Шабан. – И вы, и ваш Ореол!
Он стиснул руками пылающий череп, вспомнив, как грозился Менигону: «Лизу я тебе не прощу…» Да! Да, сказал он себе. Не простил и не прощу, но это же совсем другое, не из того ряда… Не простил бы никогда, но все равно, ненавидя, любил бы этого желтоглазого хищника, мудрого циника, презирающего людей, уставшего жить среди них, но отдавшего жизнь, чтобы спасти друга, – только ли потому, что друг вроде бы и не совсем человек?
А друг спасал только себя…
Удастся ли когда-нибудь простить себе то, что за возвращение выкидыша в лоно Ореола было заплачено такой ценой?
Куратор имел скучный вид.
– Он не был хорошим мусорщиком. И его ресурс был на исходе.
«Каждая деталь имеет свою наработку на отказ…» – сказал однажды Менигон.
Как понятно и просто. Может быть, он уже тогда относил эти слова и к себе?
Если Ореол единый организм, то мусорщики в нем – всего лишь часть системы выделения. Вроде канальцев потовых желез. Они всегда на периферии, им совершенно нечего делать глубоко внутри организма. Кожа остается кожей, хотя иногда частички эпителия отмирают, отслаиваясь чешуйками. И на их место немедленно встают другие…
А сердце, печень, мозг, наконец?
Так ли уж важно знать, где они. Достаточно того, что они существуют.
– Он был хорошим человеком! – сквозь зубы выцедил Шабан. – Лучшим из всех, кого я знал. Человеком, а не мусорщиком! Эх, вы…
Он пнул ногой ни в чем не повинную яблоню – упало, прошуршав палой листвой, несколько яблок. Хотелось, как они, закатиться в листву и зарыдать.
– Твоя оценочная матрица всегда была на пороге отсева, – проинформировал куратор. – Я не мусорщик, не специалист по общению с людьми и человеческим эмоциям. Сделай на это скидку, прошу тебя.