Васька
Шрифт:
– - Видно, такая планида уж нашла!
– - вздохнув, проговорил Матвей и, почувствовав, что он сказал глупость, вдруг покраснел и как-то беспокойно моргнул глазами.
– - Планида!
– - подхватила Прасковья, -- Та и планида, что вот ты утробу свою никогда не набьешь. Всю ты жизнь, всю ты жизнь только и заботишься о своем мамоне! Ни о ком ты, ни о чем ты никогда не думаешь. Есть ли у тебя семья, нет ли, тебе и горя мало! Ну, я-то как-нибудь обойдусь. А кому же о ребенке-то думать, как не тебе? Другие отцы-то не надышатся на своих детей-то, себя обрывают, детей-то ублажают! А ты?.. Ты когда позаботился ли о ребенке-то хоть один раз во всю свою
Прасковья горько-отчаянно завыла, видимо стараясь вылить всю накопившуюся в ней горечь. Матвей долго сидел молча и неподвижно, опустив голову. Потом он решительно встал, натянул на себя кафтан и, нахлобучив шапку, вышел из избы. Но не надолго. Через минуту он опять вернулся, снял шапку, разделся и сел на прежнее место.
– - Что ж, ступай опять в кабак, -- там веселей! Чего ж тебе дома торчать, здесь ни вина ни приятелей!
– - визгливо выкрикнула Прасковья.
– - Давай денег, пойду!
– - грубо проговорил Матвей.
– - Как денег?!.. Да разве у тебя нету?
– - всплескивая руками, воскликнула Прасковья.
– - Были да сплыли!
– - Царица моя Небесная! Да что ж мне будет теперь делать-то? Головушка моя разнесчастная, да когда только гром-то соберется над тобой!
– - и Прасковья грохнулась на стол и, причитывая и всхлипывая, затряслась над ним. Матвей сидел бледный-бледный, и по лицу его пробегали судороги.
– - Нет, это Бог взыщет меня милостью своей, если приберет мальчишку! Развяжет он тогда и руки и ноги! Дня одного не останусь с тобой! Уйду, куда глаза глядят уйду! Пачпорта не дашь, без пачпорта уйду, бродягой объявлюсь, пускай меня загонят куда хочут, а уж не останусь я с тобой!
– - Замолчи, тебе говорят!
– - заревел Матвей и, вскочив с места, топнул ногой.
– - Все сердце вынудила, змея! Я те прикушу язык-то!
Прасковья, захлебнувшись в слезах, мгновенно умолкла. Васька, испуганный криком отца, вдруг проснулся и горько заплакал. Прасковья проворно подняла голову и бросилась к нему.
– - Что ты, что ты, болезный мой, Бог с тобою?
– - глотая слезы и с трясущейся головой спросила его она.
– - Боюсь!
– - пролепетал Васька, не переставая плакать.
– - Мне страшно.
– - Ничего, Христос с тобою; это тятька крикнул; видишь, он стоит.
– - Я тятьки боюсь!
Матвей сразу присмирел как овечка. Он робко подошел к больному и, наклоняясь над ним, совершенно изменившимся голосом проговорил:
– - Что ж ты меня боишься, ведь я тебя жалею, сынок.
Васька поглядел на него полуоткрытыми глазами и успокоился. Он долго лежал не шевелясь, потом мотнул головой и проговорил:
– - Тятька, а ты мне жалейку сделаешь?
– - Сделаю, сделаю, соколик ты мой!
– - поспешно воскликнул и растроганный и обрадованный Матвей.
– - Завтра сделаю, поправляйся только.
– - Он сел было в ногах мальчика, но потом вдруг встал, отошел к двери и закрыл лицо правой рукой.
Прасковья услышала какой-то звук и, обернувшись, поняла, что это за звук.
Матвей тихо и глухо всхлипывал.
Через минуту мальчик опять вздрогнул и что-то забредил. Потом он очнулся и запросил пить. Прасковья подала ему водицы, но мальчик уж и головы поднять не мог. Прасковья подняла ему одной рукой голову, другою поднесла чашечку с водой; мальчик пил жадно, но ему,
– - Господи! и помочь не знаешь чем ему. Коли бы знал теперь, что ему пользительно будет, чего хошь бы раздобыл.
– - Спросить у кого-нибудь, -- проговорил Матвей.
– - У кого спросить?
– - Пошла б к Мироновым. Они все-таки кое-что знают; свои ребятишки есть, тоже небось хворали.
Мироновы были степенное, умное семейство. Большак их Иван был ровесник Матвею, но совсем другого сорта человек; он был грамотный, рассудительный и хотя жил на одном крестьянстве, но жил так, как мало кто живет в деревне. У него так было поставлено дело, что та же полоса, что у других, больше родила, лошадь лучше везла, корова больше давала молока. Прасковья подумала несколько, и когда Васька опять впал в забытье, она отошла от него, набросила перешивок и вышла вон из избы.
Хотя смерклось недавно, но на улице было темно-темно. Небо было заволочено густыми облаками, сквозь которые не было видно ни одной звездочки. Только из изб лился сквозь окна свет длинными желтыми холстами. Чувствовалось как-то жутко. Тишина на улице была полная, только из соседней деревни доносились по ветру звуки хороводной песни, да вдруг по середине улицы раздался громкий девичий смех, и какой-то голос воскликнул: "Ах, подлая! да что она только знает-то!" Смех повторился. Голоса были такие веселые и беззаботные. Очевидно, тут стояла артель девок, кончивших где-нибудь мять лен и перед расходом по домам остановившихся в кучке покалякать. Прасковью что-то резнуло по сердцу. Это было неприятное чувство. Она вообразила себе то горе, каким была переполнена ее душа, и почувствовала, что это горе таится только в ней одной и никого другого не задевает.
И когда она сообразила это, то ей сделалось так обидно и так тяжело, как будто бы тяжесть ее горя увеличилась до бесконечности.
Ей стало жутко и страшно. В самом деле, она живет среди людей, люди эти ежедневно мелькают у нее перед глазами и она проходит мимо них, все они знают друг дружку, видят каждый день, но интересы их вовсе не в ком-нибудь другом, а у каждого только в себе самом. Чем кто живет, у кого что на нутре происходит, никто не знает, да и не хочет знать. У одного, может быть, душа на части разрывается, у другого, может быть, целая буря таится внутри, а человек, может быть и близкий, проходит мимо совершенно равнодушно, погруженный только в свои интересы и думы, и ему ни до кого нет дела. И все ездят на одинаковых полозках и все смотрят на это сквозь пальцы. Что же это значит? Закон судьбы или люди настолько извратили свою жизнь, что по уши погрязли в грубом бесчувственном самолюбии и весь мир считают сосредоточенным только каждый в себе самом? Да ведь так понимать жизнь, -- никогда света Божьего не видать.
Прасковья стояла как пришибленная, боясь двинуться с места. "Как я пойду, к кому?
– - думала она.
– - Как скажу о своем горе, когда каждому только самому до себя? Кому до других какое дело?" И вдруг ей подумалось, что стоит ли хлопотать о том, чтобы мальчик поправился. Не лучше ли будет, если мальчик помрет? Смерть не сладка, что говорить. Но ведь, все равно, помирать придется -- рано или поздно, а каково жить-то? Но такая мысль в ней только промелькнула, она тотчас же отрезвилась и ужаснулась, как она только могла подумать это. "Что я делаю, разве можно так рассуждать?" И она решительно сдвинулась с места и быстро-быстро, как только можно в темноте пройти, направилась ко двору Мироновых.