Васина Поляна
Шрифт:
А Николаевна — вот она. Уже в автобус втиснулась, задыхается:
— Ой, бабоньки! Ой, не могу! — Опустила она подол: — Гляньте-ка! — и посыпались из сарафана белые грибы.
— Там их… пропасть там их, бабоньки! Прав ведь Ленька-то мой оказался. Вылезайте все, айдате за грибами!
И все женщины дружно завыходили из автобуса. Только джинсовая молодайка металась по салону:
— Меня же Вовчик ждет. Не могу я остаться, я же обещала.
— А ты бери, Маринка, мои грибы и езжай спокойно к Вовчику своему, — разрешила
А кондукторша шофера уговаривала:
— Слышь, Митя, останусь я, а? Скажешь там что-нибудь. Четыре пассажира всего, все обилеченные.
…Катит автобус к Свердловску. Сосны, березы, лиственницы, осины кружатся за окном.
Я смотрю на загривки уткнувшихся в учебники ребят. У Женьки голова светло-рыжая, у Сережки чуть потемней, и обе головы почему-то похожи на два белых гриба, крепких, ядреных: коровиками называют в Таватуе такие грибы.
Я гляжу на парней и думаю: только бы вам поступить в институт, ребята! Так нужны таватуйскому нашему краю добрые заступники да хозяева!
В НАШЕЙ, 513-Й
Мест в палате не было, коридоры и те заужены расставленными койками. Даже диваны в холлах заняты.
С неописуемой перегрузкой работает Свердловский госпиталь инвалидов войны. Он рассчитан на триста больных, а их подступает к пятистам…
Заведующая отделением Эмма Львовна при моем появлении спросила устало:
— Куда мы вас всунем?
— В душевой ванная комната есть, — подсказала старшая сестра Валентина Михайловна.
— В ванную никак нельзя, — встревожилась сестра-хозяйка Александра Яковлевна, — завтра банный день.
— Вы пока побудьте в коридоре, — сказала заведующая, — а мы посовещаемся.
Я примостился на коридорный диван, из-за кабинетной двери слышались неразборчивые голоса. Признаться, в душной ванной «окапываться» не хотелось. Сидел, ждал. И вдруг:
— Привет, Лев Иваныч!
— Ба! Фирсов!
Василий Яковлевич Фирсов! Знаменитый командир батальона Уральского добровольческого танкового корпуса, мой земляк, сосед по Таватую.
— Куда положили-то? В какую палату? — спрашивает.
— Не знаю еще.
— Ты громче говори, в ухо. Аппарат у меня испортился, а починять в Свердловске некому. Понимаешь, такой город, центр Урала, а мастера по слуховым аппаратам нет. Ты вот в газеты пишешь, так об этом черкни. Может, укусит кого совесть. А то прямо беда! Аппарат-то у меня в очки упрятан, удобно вообще-то, но как чуть испортится, приходится в Симферополь посылать. Пока туда-сюда бандероли ходят, мне, считай, два месяца в ухо кричать надо. А таких, как я, знаешь, сколько в Свердловской области?
— Пройдите, Лев Иванович, — позвали меня из кабинета.
Я поднялся.
— В семнадцать ноль-ноль в клубе артисты концерт давать будут — приходи, — позвал Фирсов. Он посмотрел на часы: — Ровно через пятьдесят минут. Ну и меня попросили выступить, приходи, Лев
Он пошел по коридору чуть прихрамывая, и не подумаешь, что вместо правой ноги у него протез.
— Устраивайтесь в пятьсот тринадцатую, — сказала мне Эмма Львовна.
Я пошел устраиваться.
Над пятьсот тринадцатой краснели слова: «Палата интенсивной терапии».
Я знал, что здесь лежат недвижимые больные. В прошлом году маялся молоденький мальчишечка Валентин, раненный в Афганистане. Помню, среди ночи я помогал грузить его в лифт. Сестра-хозяйка Александра Яковлевна увозила его зачем-то в Куйбышев.
Сейчас в пятьсот тринадцатой было двое недвижимых, а кроватей в палате стояло пять. Крайняя у окна предназначалась мне.
На одной лежал безрукий инвалид, а на второй… мой старый знакомый Валентин. Тот самый, из Афганистана.
Я чуть попозже расскажу о моих случайных соседях по палате, а сейчас о том, что я увидел в клубе, куда пригласил меня Фирсов.
Сначала на сцену вышел бодрый завклубом и объявил переполненному залу:
— Пока артисты готовятся, слово предоставляется бывшему комбату товарищу Фирсову.
Василий Яковлевич выхромал к микрофону и заговорил.
Надо сказать, он очень хорошо владел голосом, и это при его-то глухоте! Он вообще — волевой, выдержанный человек, каким я его и прежде знал…
И выступил он несколько неожиданно:
— Наш госпиталь находится по адресу: улица Ивана Соболева, двадцать пять. А все ли знают, кто такой Ваня Соболев? А я знал его лично.
И рассказал Фирсов о своем родном Уральском добровольческом танковом корпусе и о его герое — полном кавалере солдатского ордена Славы разведчике Иване Соболеве. О том, как уралмашевец ворвался в фашистский штаб, пристрелил четырех высших офицеров, забрал документы и скрылся. Рассказал о гибели Героя накануне Дня Победы… А исполнился тогда Ивану Соболеву двадцать один год…
— Но сегодня у нас встреча с артистами, — закончил Василий Яковлевич, — и так уж получилось, что я представлю вам гвардии рядового нашего корпуса Наума Львовича Комма, музыканта, артиста и композитора.
Комм вышел с красавцем аккордеоном. Виртуозно исполнил попурри из песен Дунаевского. Потом он аккомпанировал на рояле солисту оперного театра Владимиру Павловичу Смокотину и полюбившейся зрителям певице Ларисе Курочкиной.
После ужина в палате интенсивной терапии собрались все пятеро ее обитателей. Ну, двое-то никуда и не выходили, они не то что не ходячие, а даже не шевелящиеся. Их сестры и нянечки периодически переворачивают.
А из ходячих, конечно же, одним из соседей оказался Фирсов. Вторым ходячим был Иван Васильевич Кабанов. Вот Кабанов-то (кстати, тоже глуховатый человек, и аппарат у него слуховой тоже испорчен, и чинить — надо посылать в далекий Симферополь) и разобъяснил мне: