Васина Поляна
Шрифт:
Тех тоже трое было, пьяные.
Может быть, те же и есть? Хотя эти вроде бы трезвые. А впрочем, все подонки друг на друга походят.
Они подошли ко мне вплотную.
И тут она втиснулась между нами.
— Прочь! Прочь, паршивцы!
Чернявый поверх наших голов глянул, процедил:
— Атас!
И они, обматерив нас, исчезли за углом автовокзала.
А от автобуса к нам на помощь бежали «свадебные» мужики.
…Не знаю, что это были за парни. Внешне — обыкновенные ребята, модные, длинноволосые. Не знаю, почему
И была рядом худенькая, неприметная девчоночка. И то, что я встретил ее, дорого мне. Очень дорого!
Как только парни исчезли, она завсхлипывала.
Кто-то проводил слепых на базар, кто-то из женщин подхватил плачущую девчушку и отвел к автобусу.
Она опять забилась в уголок.
Вышла у «Зари», в районе Уралмаша.
— Как хоть тебя зовут? — спросил я на прощание.
— Мила, — ответила девчоночка.
…А трость свою я упеленал черной изолентой. Вид у ней, конечно, уже не тот, но все равно ходить мне помогает.
ГРОЗНАЯ ДОЛГОРУКОВА
Зовут ее Ольга Васильевна Безрукова, а во дворе Долгоруковой эту тетку дразнят.
Многим жителям нашего двора она насолила: Лесков погреб выкопал под окном — она какую-то комиссию вызвала, на детской площадке ребятишкам качелями пользоваться запрещает, хозяев всех дворовых собак облаяла, белье на веревке сушить не разрешает, ковры хлопать…
Во все дыры эта Долгорукова лезет — она до пенсии комендантом общежития работала.
В нашем дворе не только слесари-электрики живут, есть и кандидаты-доктора наук, директор института, три врача, путешественник, лектор по международным делам и режиссер… Так вот, этих людей мадам Долгорукова старается не трогать; а кто ответить ей не может, тех терроризирует.
…У нашего магазина все время бабенки стоят — луком, морковкой, горохом торгуют, грибами там, ягодами — смотря чему сезон.
Стою я раз в очереди у газетного киоска, что неподалеку от магазина расположился, стою и вижу переполох среди торговок начался:
— Идет! Идет!
— Сама Долгорукова идет!
Кто попроворней, раз-раз, мешочки-стаканчики, помидорчики-огурчики в сумки посовал и наутек.
Но сбежать не все успели.
А тут и она, Ольга Васильевна, выплыла. Хоть в старый плащишко одета и берет на ней довоенной еще поры, вместо сапог — ботинки старомодные, а голос у ней зычно-пронзительный, за версту слышно:
— Опять собрались кулаки-подкулачники! Я вот вас сейчас всех оштрафую-раскулачу! Марш все отсюда! Люди пятилетку в четыре года выполняют, а вы тут…
Столько напора, столько страсти во всем облике Долгоруковой, что мне у киоска страшновато даже стало.
«Грозная баба» — зовет ее Алексей Петрович.
— У меня надысь все бутылки, за два дня собранные, перебила. Орет, аж в ушах гремит. Хотел грядку под чеснок вскопать — не дала. Каки-то, слышь, я устои подрываю. Сама ничё не делает, метлы-веника
Живет мадам Долгорукова одна — муж умер, а дочка чуть-чуть подвыросла, сразу из дома укатила. Только через много лет отыскала Ольга Васильевна свою Инку, а у той уже муж и сыну почти два года.
Отпросила она как-то у дочери внука. И кормила она его, и поила, и на качелях качала. Всех встречных-поперечных зазывала посмотреть, какой у нее внук умный.
И меня зазвала.
— У Инки-то он за два года, кроме стишков, ничему говорить не научился. А я его за день… Ну-ка, Сашенька, покажи дяде Леве, как тебя бабуля говорить научила.
Дите подняло на меня невинные глаза и довольно внятно пропищало:
— Общее благосостояние выше личных интересов!
…Инка забрала сына у бабушки. И снова куда-то укатила.
ДАВЛЕНИЕ
Поезд уже тронулся, а в купе нас всего двое — молодящаяся старушка да я.
Хочется спать, и я притихаю на верхней полке.
Она шебуршит целлофаном — платья укрывает и тихонечко постанывает:
— Иванами да Марьями гордится вся страна.
Я все равно засыпаю… Сплю и чувствую, что мне беда грозит. Стараюсь проснуться и не могу. Ясно слышу, как точат нож, — чик-чик. Страшновато как-то, когда — чик-чик.
— Иванами да Марьями гордится вся страна.
Фу, вот она, явь — поезд идет, соседка-старушка на портативной терке морковь укорачивает — чик-чик. Изотрет ее, ложечкой подцепит и, почти не жуя, проглатывает. Проглотит, снова трет:
— Иванами да Марьями…
В целлофановом мешке моркови полно. Этого «чик-чик» надолго хватит. Не уснуть. Я прихватил сигареты и спрыгнул на пол.
— Желудок шалить начал, — пожаловалась старушка. — Теперь вот морковкой лечусь. Острых симптомов, правда, пока нет, но в одном из журналов я прочитала…
Я вышел из купе. Куряки толпились в тамбуре. Спорили о староверах. Мол, откуда и когда эта муть пошла. Рассказал им о Никоне, о реформе его. Про Аввакума сказал.
А спать хотелось. Вернулся в купе. Там все то же: чик-чик.
— Между прочим, как давление меняется, так я чувствую. Если семьсот семьдесят шесть — я прекрасно сплю и ем. Стоит давлению понизиться или повыситься….
— Отменили давление, — вдруг брякнул я.
— То есть как отменили? Ха-ха.
— Вот вам и ха-ха. По всей Свердловской области отменили.
— Быть этого не может. Вы шутите. Это же атмосферное давление, его отменить нельзя.
— Можно. Сейчас все можно. Отменили экспериментально. Только по Свердловской области. С гекто-паскалей начали. Слыхали?
— Слыхала, но… Что-то вы путаете. Странно все это. На вид вы серьезный человек.
Она отложила свою проклятую морковь и выскользнула из купе. Забыла даже двери притворить. На мужиков-куряк насела: