Васина Поляна
Шрифт:
— Отдай ты им, а то крику на всю речку, — разрешил Слон.
Вадик покидал в воду одежду. Мальчишки с гиком и гамом вылавливали свои штаны и рубахи.
— А мои брюки? — спросил Бородатый.
— Поклянись, что вместе с ножом марки принесешь, — заявил Вадик Марочник.
— Принесу, честное слово.
— Че оно, слово-то. Ты скажи «гад буду».
— Гад буду!
— Ты и так гад, гад и трус! И никакой ты не пионервожатый, — взъерепенился вдруг маленький чернявый мальчишечка.
— Пора! — скомандовал Аркаша. — За мной! — и он покатился
— Ура! — закричал Алька, бросаясь вслед за Аркашей.
— Оперкотом их, оперкотом! — бесновалась сзади Маринка.
— Тревога! Полундра! — почему-то радостно закричал Вадик. — По левому борту неприятель!
Слон кинул одежду Бородатого в воду. Подальше от плота постарался. Штаны и рубашка быстро тяжелели. Не подбери их — утонут. Ребята бросились подбирать.
А пиратский плот уходил вниз по течению.
Феня Нестерова с годовалой девчушкой на руках сидела во главе стола. А стол облепили Эльдар, Матильда и Рем с Ромулом.
Табуретка рядом с Феней была свободна. Она явно предназначалась для Худышкина.
Николай Иванович колдовал над кипящим эмалированным ведром. Он помешивал в нем деревянной струганой палкой.
Ребята за столом изнывали от нетерпения. Наконец Николай Иванович повернулся к столу и торжественно провозгласил:
— Сейчас, уважаемые товарищи короеды, я вас угощу невиданной вкуснятиной. Ее заготавливают для коровушек-буренушек, чтобы они молока больше давали. А дядя Коля подумал, дай-ка я угощу этой штукенцией короедов-нестерят, пусть они ее съедят и скорей большими вырастут. Опа!
Николай Иванович начал ловко вычерпывать шумовкой дымящиеся початки кукурузы. Скоро целая золотая гора стояла посредине столешницы.
— А ну, ребята-нестерята, ешьте давайте, только не обожгитесь.
И началось пиршество.
Феня весело глядела на свою ребятню, подсказывала:
— Матильдочка, Рема, молоком, молоком запивайте.
Рем шустро выковыривал острыми зубиками янтарные зерна, нашептывал Ромулу:
— Слышь, Ромка! Мы завтра с тобой этой кукурузы целую гору натырим, да?
Ромка согласно мотал головой, продолжая урчать над початком.
— Кошмар какой, — притворно ужасалась Феня, — можно подумать, мои дети, как волчата, голодные.
— Новая еда, — объяснил Худышкин, — незнакомая. Ну, и подсолил я удачно, действительно вкусно.
…Потом они сидели на кухне вдвоем. Николай Иванович рассказывал:
— Эвакуацию я плохо помню. Одни мамины глаза в памяти остались. Большие-большие грустные глаза. Она больной ехала, все остатки еды мне скормить пыталась. Умерла где-то в дороге, а хоронили ее здесь, в Васиной Поляне. Это я запомнил. И как жалели меня люди, до сих пор помню.
Ну, а потом детдом… Сколько нас там было — ужас. И все сироты. Я в детдоме и научился шоферить. Тогда еще «ЗИСы-150» были. До армии у меня уже второй класс намечался. Ну, после демобилизации Средняя Азия, Дальний Восток. А остановился на Севере, под Магаданом, поселок Бархотка.
Феня слушала Худышкина, и глаза ее наполнялись слезами.
Стукнула дверь, и в дом вошел Васька Слон. Увидел Худышкина, похмурнел.
— Садись, Васенька, покушай, — захлопотала Феня, — вот тут еда как еда, а это вот кукуруза, Николай Иванович отварил, такая вкусная!
Васька оглядел стол, зачем-то заглянул под него.
— Да ты что, сынок! Мы безо всяких бутылок. Сидим вот, беседуем.
Васька ничего не сказал. Ненавидяще, брезгливо оглядел Худышкина и хлопнул дверью — ушел.
Потускнело все на кухне. А за окном и правда сумерки сгущались.
Феня всхлипнула.
Николай Иванович подбодрил ее:
— Не огорчайтесь, Фекла Никандровна.
А что он еще мог сказать? Встал потихонечку из-за стола и вышел из дома.
Он шел по неосвещенной улице. Шел быстро, дорога здесь была ровная.
Конечно, можно понять этого озлобленного мальчишку. Но ничего, придет время, они еще подружатся. А Феня, она прекрасная женщина, но слабохарактерная, безвольная… Но если рядом с ней будет сильный мужчина…
Оборвались мысли Худышкина — запнулся он и растянулся на дороге. Только приподнялся на корточки, только хотел встать, как что-то тяжелое обрушилось на голову… Потом били по спине, пнули два раза в бок.
— Убьешь же! — откуда-то издалека пискнул детский голосишко.
— Ничего, очухается, — ответил голос Васьки Слона, — лысые, они живучие.
— Лезь на самую верхотуру и цепляй вон за ту ветку, видишь? — спросил Аркаша.
— Вижу, — ответил Алик.
— Ты полезай, не бойся, — подбадривала Маринка. — Чуть чего, мы тебя в простынь поймаем, как парашютистов ловят, когда у них парашют не раскрывается.
— Я не боюсь, — уныло сказал Алик и подошел к тополю. Он засунул плакат под штаны, поплевал на руки и полез. Конечно, хорошо бы сорваться сейчас, пока не высоко. Потом уж поздно будет. Ну почему именно ему досталось взбираться по этому тополю? Нет чтоб жребий бросить. Маринка, видите ли, девчонка. Аркаша тяжелей Алика, высоко не заберется — сук сломаться может. В общем, лезь вот теперь, раз ты самый легкий. Рисовал, рисовал этот плакат, а теперь еще вывешивай.
Вот и проволока уже внизу. Проволока, на которой смертельный номер делают. Выше уже толстых сучьев нет, одни веточки тонюхонькие. Запросто вниз загреметь можно. Надо за ствол держаться. Руками надо подтягиваться. Кому падать-то охота?
Ну вот, на эти веточки и поместится агитплакат. Ух и качает здесь, наверху! Страшно. Но то ли еще будет, когда Васька с Вадиком эту агитацию увидят. Они же сразу догадаются, кто их разрисовал.
Алик проткнул один край плаката веточкой, надломил ее, чтобы бумагу ветром не сдуло. Подтянулся чуть повыше, второй край точно так же прикрепил.