Василий да Марья
Шрифт:
Его комиссовали из армии с диагнозом «ограниченно годен к военной службе», и Иван приехал домой.
Мать, радостная, возбужденная, бегала по квартире, всплескивала руками и словно бы пела, все восклицала и восклицала:
— Ванечка, дорогой ты мой! Отдыхай, отдыхай, наотдыхайся всласть! А потом на работу мы тебя устроим! Ты ведь умница у нас такой! А потом мы с тобой учиться будем! И это надо, Ванечка! Надо ведь! Как же без образования такому умному человеку!
Безудержная радость встречи прошла, к сожалению, скоро.
Иван все лежал и лежал с потухшим
Мать с ужасом осознала: ее сын болен наркоманией, причем в тяжелой форме.
Она опять начала бегать по друзьям, по знакомым врачам.
«Что делать?» — спрашивала она у всех.
Все однозначно рекомендовали ей: парня надо лечить в стационарных условиях.
Иван и не сопротивлялся. Он и сам понимал, что ему надо лечиться.
И его положили в наркологическое отделение психоневрологического диспансера, что в просторечии именуется сумасшедшим домом.
10
Для Марии Ивановны Мухиной настали черные дни. Как же она упустила своего сыночка, дорогого Ванечку? Когда это произошло? Ведь в армии служил! Проклятая война! Проклятый плен!
Все минуты и секунды ее жизни состояли теперь из страданий по сыну и заботе о нем: как вылечить хрупкого ее мальчика, попавшего в такую беду? Как помочь ему? Где найти средства, способные поднять его на ноги? Все ей говорили: нет таких средств! Наркоман не поддается лечению, если у него нет силы воли и он сам не будет помогать своему организму. Должен быть сильный характер.
«Должен, должен! Да где взять такой характер Ванечке Мухину, если он все детство был на попечении бабушки с дедушкой, если ему было все позволено? Не выработал Ванечка такого характера».
Мать рассуждала так, но и успокаивала себя: «Да нет же! Природа возьмет свое. Молодой организм будет бороться и победит! Все должно быть хорошо».
Она разрывалась между работой и больницей, убегала в нее при первой же возможности, старалась больше быть рядом с сыном.
Однажды руководитель питомника, ее начальник, видя материнскую беду, сам предложил:
— Мария Ивановна, возьмите отпуск на пару недель, побудьте с сыном. Мы ведь все понимаем.
И она устроилась санитаркой в отделение наркомании, благо была такая возможность, и все время теперь проводила около сыночка.
Главный врач больницы, узнав про это, сам прибежал посмотреть на такой необыкновенный случай: надо же, доктор наук работает санитаркой!
Изволил пошутить:
— А я смотрю, откуда такая чистота и санитария образовались в отделении наркомании? Здесь просто образованные люди теперь следят за чистотой. — Потом пошел вместе с матерью к ее сыну, внимательно и дотошно его осмотрел, а в конце покачал головой: — Бороться надо за свое здоровье, молодой человек, помогать нам надо. Без вас нам трудно справиться с вашей болезнью.
Больница
И Мария Ивановна соглашалась.
Одним из тяжелобольных был какой-то бомж. Он отталкивал, отшвыривал все лекарства. Когда не спал, все время подвывал, дрался с врачами, а иногда дико орал:
— Хочу умереть! Хочу умереть!
Зверюга какой-то.
Мария Ивановна не очень-то разбиралась в этих самых бомжах. Она видела их, конечно, на вокзалах да около помоек. Вечно в каком-то тряпье, несусветно грязные, с сивушными мордами, и почему-то все маленькие. Может, приниженный жизнью и людьми человек таким и становится — маленьким?
Этот же какой-то не такой, не похож на человеческий мусор: высокий, стройный, видно, что сильный мужчина, с правильными чертами лица, с пучками проседи в длинных волосах. Да только взгляд — дикий, отчаянный, звериный, даже равнодушный по отношению к окружающему миру, повадки — ощетинившейся рыси, загнанной в угол. И все же, как показалось Марии, этот бывший бомж совсем не походил на человека, утратившего свое достоинство.
Но Марии Ивановне особенно и некогда было разбираться с этим и с другими больными. Пациенты сумасшедшего дома — люди не очень-то интересные, с точки зрения нормального человека. Это другой и, в общем-то, страшный мир.
По-настоящему ее занимал только один пациент — ее сыночек Ванечка, который, прямо скажем, на поправку не шел, а периоды ломки, возникавшие между серией уколов, становились все более критическими. Он очень страдал, и врачи вводили ему сердечные препараты, так как сердце у него было слабое и работало с большим напряжением. На появление рядом матери он теперь реагировал очень вяло.
— У него был слишком большой период отравления организма, — объяснили врачи. — Реабилитация проходит тяжело.
Мать стала серьезно опасаться за его жизнь.
А с тем странным бомжом ей все же пришлось столкнуться, прямо скажем, в не совсем приятной ситуации.
Она опять дежурила вместо Люды и катила тележку по коридору между кроватями. Собирала использованную посуду, мусор, брошенные бинты... В палате стояла тишина, прерываемая храпом, сонными голосами да разговором больного, говорившего с самим собой, практически никогда не спящего.
И краем глаза она увидела, как тот самый больной встает и выходит в проход между кроватями (как раз за ней) и, наклонившись, начинает разбегаться. Конечно, с натяжкой это можно было назвать разбеганием, так как от транквилизаторов больной еле стоял на ногах. И Мария Ивановна успела упасть прямо ему под ноги. Наверное, больной хотел с разбегу удариться головой о стену.
Он упал, растянулся на полу. Мария Ивановна закричала. Прибежали медсестры, дежурный врач. Больной отбивался, махал руками. С трудом надели на него смирительную рубашку.