Варяги и ворюги

Дубов Юлий Анатольевич

Упоминание об имуществе полковнику явно не понравилось, и он перебил лысого:

— Это где же здесь твое имущество, Коновалов? Твоего имущества — нары да ватник. Да полтонны металлолома в промзоне. А больше я твоего имущества что-то не упомню. Нету больше у тебя никакого имущества. Склад — он пока что государственный. Хоть ты на него и косился.

— …Параша прошла, что кое-каким имуществом нашим, — продолжил Коновалов, проигнорировав вмешательство Таранца, — хотят попользоваться. Американец, — он мотнул головой в сторону Адриана, — специально приехал. И у нас шибко большое беспокойство есть. Как бы тут за нашей спиной кто-нибудь не попользовался. Митя вон уже складывать

нацелился. А я бы так хотел, чтобы вы, гражданин начальник, нам растолковали — что к чему. Зачем эти бумажки понадобились, да для чего такого особенного. Может, мы зря тут шум устроили. Может, они и не стоят ничего. Тогда мы выйдем к народу, растолкуем — так, мол, и так, расходитесь, братцы, ловить нечего. Только с нами шуточки шутить не надо. А то ежели народ сейчас разойдется, а потом окажется, что ошибочка вышла, нам же придется отвечать. И Мите, и мне. Да и Софрону может боком выйти. Чтобы мы потом к вам, гражданин начальник, не заходили лишний раз, не тревожили без нужды. Стрелки-то перевести — большого ума не надо, а не хотелось бы. Вот такая у нас, гражданин начальник, есть к вам очень большая просьба, и шибко хочется услышать ваши, гражданин начальник, ответственные слова.

По всему было видно, как не хочет полковник Таранец признаваться, что в загадочной истории с бумагами понимает никак не больше любого самого дурного зэка. Первым делом потому, что негоже вот так уж ронять авторитет руководства. А во-вторых, потому, что никто из собравшихся в кабинете этому в жизни не поверил бы. И явная несознанка могла бы привести к очень и очень нежелательному личному результату. Но при этом Таранец отчетливо осознавал, что любая выданная на публику брехня неминуемо повлечет за собой совершенно конкретные действия, последствия которых придется потом долго расхлебывать. Он с сожалением покосился на висящую на шпингалете кобуру и сказал:

— Как раз вот… перед тем, как вы беспорядки устроили… мы и выясняли… чтобы с полной ясностью. Поняли меня?

— Нет, — честно признался лысый Коновалов. — Не поняли. Ты яйца-то не крути, начальник. Выкладывай начистоту.

— Да что ты с ним мнешься, Валек! — рванулся вперед татуированный Митя. — Давай его наружу выведем. Сейчас запоет, как Иоська Кобзон.

— Погоди! — Лысый поднял руку. — Ну так что, начальник? Расскажешь? Или как?

Таранец шумно выдохнул и произнес жалобно:

— Ну что наезжаете? Вот американец сидит. Как раз я у него и выспрашивал — что к чему. А тут вы влетели. Он и рот раскрыть не успел.

Головы присутствующих медленно повернулись к Адриану. На лицах выразилось радостное любопытство, ничего хорошего не сулившее. Но тут в дверь влетели двое — Денис и желтоглазый Зяма. Даже не успевший как следует испугаться Адриан, мгновенно отгороженный от аудитории широкой спиной Дениса, услышал, как гомон на улице перешел в рев, перемежающийся звуками ударов и воинственными кликами.

Глава 51

Черный передел

Если честно, то Адриан так и не понял, что его больше напугало — следы побоища, учиненного у комендантского коттеджа, или ленивая скука, с которой старик выслушивал последние новости, поочередно переводя взгляд с Таранца на Дениса и обратно. Зяму Кондрат вроде бы и не замечал, отчего тот чувствовал себя весьма неуютно.

— Оклад жалованья, — заикался полковник, — последний раз выдавали четыре месяца назад, это раз, — он загибал палец на правой руке, — за позапрошлый год. Это два. Теперь три. Вещевое довольствие опять же. А у меня коллектив. Это четыре. Работающий в тяжелых условиях заполярного Севера. Это пять.

— Твои

спиногрызы, — пробормотал старик, взглянув на Таранца с гадливостью, — только и умеют, что пайки на дерьмо перерабатывать. Про оклады свои ты мне не гони. Ты не на тех работаешь, а на меня. И все твои на меня работают. Только вот как-то плохо. Я тебе еще вчера приказал, чтобы у склада дополнительную охрану поставили. Ну и что? Поставили?

— Так я же…

— Вот ты же и ответишь. Фитиль тебе объявляю. И всей твоей хевре. Теперь, — это Денису, — ты. Я тебе что сказал? Американца беречь. Если б его эти волки порвали, ты бы куда пошел? Дружкам своим новым жаловаться? А ну как не дошел бы? Подойди. Вот так. Пригнись.

Старик ухватил скрюченными пальцами ухо нагнувшегося Дениса и злобно дернул. Денис со свистом втянул воздух.

— Покойник ты, — объявил Кондрат. — Могилкой от тебя воняет. Смердишь. А все о денежках думаешь, о благах мирских. А думать ты должен о том, как бы так сделать, чтобы я про тебя не вспоминал больше. Как я с тобой разберусь, еще не решил. Покамест. Так что делай, как приказано было. Оступишься еще раз, я про тебя вспомню.

Старик отпустил Дениса и поднял к потолку слезящиеся коричневые глаза.

— Испокон веков, — нараспев произнес он, — испокон веков суки и сявки ходили под ворами. Никогда на памяти моей не было по-другому. Может, время поменялось? Что-то я не понимаю. Как же это такое могло случиться, чтобы вор сказал вот так, а получилось совсем по-другому? Расскажи мне, милый человек, что же это такое невиданное в моей зоне приключилось?

Зяма начал сбивчиво пересказывать события последних часов. Еще до того, как американец зашел к полковнику Таранцу, отборная полусотня вооруженных пиками и заточками воров окружила склад, усилив выставленный руководством взвод автоматчиков. На гвалт в административной части зоны охрана склада не реагировала, хотя это и беспокоило. А потом прибежал взмыленный Денис и закричал, что американца выдают в зону. Тогда он, Зяма, перебросил полусотню к комендантскому бараку, где она разметала толпу, положив троих, и вызволила пленного. Тут кто-то заорал, что мужики вскрыли склад и делят бумажки, за которыми приехал иностранный гость. Полусотня переглянулась и растворилась в темноте. За ними рванули все, кто еще находился в административной части, а Зяма, Денис и Таранец остались с американцем наедине. После минутной растерянности Зяма побежал к складу посмотреть, что там творится, и успел как раз к завершению шапочного разбора.

— Там контейнеры, — сумрачно завершил он. — Тонн тридцать. Все в минуту размели. Софрон митинг устроил. Бумажками машет, орет про справедливость. Человек сколько-то стоят, слушают. Которые поумнее, те по баракам разбежались, захоронки делают. Теперь эти бумажки ни с каким шмоном не найдешь. А что я мог сделать?

— С тобой понятно, — подвел итог старик. — Разберусь. Значит, картина такая. Бумажки в зоне. Верно?

— Верно.

— Скажи-ка мне, как тебя? — Кондрат поманил Адриана пальцем. — Вот ты мне что скажи. Эти бумажки твои сколько стоят? Только не ври, если жить хочешь.

Врать Адриан и не собирался. С той самой минуты, как он узнал, что колчаковские деньги разлетелись по зоне, он испытал странное чувство облегчения. Отцовский проект, будь он неладен, можно с чистой совестью считать законченным. Можно было выбираться из этого проклятого места, где его били и где ему было страшно. А то, что зима и нет дорог, это не так уж и важно. Как нибудь — только домой.

— Я точно не знаю, — сказал он. — Может быть, семьдесят миллионов. Может, даже больше.

— Рублей?