Варвары
Шрифт:
— М-м-м… Я не один, — пробормотал он.
— Знаю-знаю! — воскликнул Стайна. — Герой слетел к нам и оказал всем нам великую честь, породнившись с родом моего друга Фретилы. Но должно герою жить в наилучшем доме бурга. А наилучший дом бурга принадлежит мне. Вели родичам своим везти на мой двор твои сокровища, дабы не затерялись они, а сам будь моим гостем, Аласейа! — Цепкие пальцы сжали локоть Коршунова. — В моем скромном жилище тебе будет хорошо! Раздели со мной трапезу, Аласейа! Лучшее в моем доме — твое!
Хм-м… «Скромное жилище» как-то не вязалось с понятием «лучшего дома в бурге». Но Коршунов не рискнул сказать «нет». Кто знает, может таковы здешние обычаи?
Алексей покосился на
— Благодарю тебя! — произнес он торжественно. — Я счастлив разделить с тобой трапезу, Стайна! Только позволь мне сказать слово моим родичам… — Он деликатно освободил локоть, подозвал Книву.
— Вам есть где поселиться в бурге? — спросил Коршунов вполголоса.
Сын Фретилы кивнул:
— Ты хочешь жить у Стайны?
— Пока только пообедать.
— Не вези твое добро в его двор, — совсем тихо проговорил Книва. — Стайна хитрый, а ты щедрый. Твое добро станет его добром.
— Уговорил, — так же шепотом ответил Коршунов. — Забирай Рагнасвинту (Коршунов решил не брать ее к Стайне. Интуиция?) и устраивайтесь. Справитесь?
— Если что — Агилмунд поможет. Подружись со Стайной, Аласейа. Стайна — большой человек. С ним не дружить плохо. Его голос в бурге везде слышен.
— Постараюсь. Езжайте.
Тем временем стоявшие у длинного дома смешались с дружинниками, сопровождавшими Одохара, а нагруженные фургоны тронулись, разъезжаясь в разные стороны.
Коршунов улыбнулся Рагнасвинте, кивнув на Книву. И направился к Стайне.
— Я готов следовать за тобой, — сказал он жизнерадостно.
— Это честь для меня! — расплылся в улыбке «большой человек» Стайна. — А где же твое добро?
— Что есть добро? — философски отозвался Коршунов. — Доброта людская — вот ценность!
Данная сентенция поразила Стайну. Он даже не нашелся, что ответить. Только проводил взглядом фургоны.
— Аласейа! — Коршунов обернулся. — Добра тебе, Аласейа! — Рикс Одохар кивнул ему и двинулся к большому дому. Его конь пошел за хозяином, как вышколенная собака.
В следующий миг Коршунова плотно окружила Стайнова свита. Его подхватили под руки и повлекли во двор. Совершенно незнакомые люди выражали необычайную радость от встречи с таким выдающимся человеком, как Коршунов. Любимый родич, возвратившийся после долгих лет отсутствия, не мог бы претендовать на большее. Чем-то эта ситуация была Алексею знакома…
Когда его, чуть ли не на руках, подняли на высокое крыльцо, Алексей вспомнил… Точно! Один к одному.
Дело было в ТОЙ жизни. Как-то подружка затащила Коршунова к одному гуру. А может и не гуру, а проповеднику. Их, сектантов, столько в Питере развелось — хрен разберешься. Пришли Алексей с подругой на это самое сборище… Войти не успели, как на Коршунова целая толпа налетела. И все целуют-обнимают, радуются безмерно. Просто свадьба с цыганами: «К нам приехал, к нам приехал Лексей Викт-рыч да-раго-ой!» Под белы ручки берут, за стол сажают, кушинькать прямо в ротик кладут…
Коршунов сначала опешил, потом расслабился. Так тепло ему стало, приятно… Все тебя любят, понимаешь, и ты всех любишь тоже. Даже непонятно, как ты без них жил… Ну вроде как в хорошей компании — после второго стакана водки. Но без водки, что характерно. Короче, зацепило Коршунова. И стал он эти сборища посещать регулярно и с удовольствием. Приятно все же, когда тебя так уважают. Еще приятнее, когда полузнакомые, но симпатичные женщины мягкой грудкой к тебе прижимаются, в глаза заглядывают, слова заботливые говорят… А уж гуру этот, прочих «учеников» забросив, часами с Алексеем о жизни толковал.
И пропал бы будущий космонавт Коршунов ни за грош, если бы не Генка Черепанов, который как раз тогда в гости в Питер приехал. Послушал Генка восторженные дифирамбы Алексея в адрес «замечательных духовных людей», хмыкнул и сказал:
— Познакомь.
Коршунов спросил разрешения у гуру, пояснил, что друг его, военный летчик, без пяти минут космонавт, очень даже заинтересовался…
Гуру тоже заинтересовался и немедленно дал добро.
На следующий день Черепанов нацепил свой парадный мундир с полным набором орденских планок… И Коршунов получил возможность полюбоваться действом «возвращение блудного сына» со стороны. Дружный коллектив в лице самого гуру и особо приближенных с радостными восклицаниями и бурными проявлениями любви налетел на Черепанова. Но тот не растаял и не умилился, а отреагировал совершенно неожиданно для Алексея. «Желанный гость» активно включился в процесс. Причем даже активнее хозяев. С радостным рыком «Как я р-рад! Др-руг! Др-ружище!» он облапил субтильного гуру и затряс его, как медведь — незадачливого охотника. Гуру сипел, хрустел ребрышками и пытался вырваться из борцовского захвата. Но у него не было никаких шансов. Когда объятия разжались, коленки у гуру заметно дрожали, а по лицу блуждала отрешенно-счастливая улыбка любителя пива, добравшегося до туалета. А спектакль тем временем продолжался. Выразив «любовь» к учителю, Черепанов взялся за теснившихся вокруг учеников и учениц. Его бас покрыл многоголосый хор славословий, а объятия раскрылись для публики. Особы женского пола были поочередно оттисканы и перецелованы под громогласные заверения в вечной любви. Особы мужского пола были приветствуемы гулкими хлопками по спинам и рукопожатиями, после которых нормальное кровообращение восстанавливалось минут через пять. Нельзя сказать, что «сектанты» сдались без боя в этом соревновании «вселенской любви». Но где уж им конкурировать в скорости с пилотом «сушки»? «Излюбленные» до потери ориентации, они остались на «поле боя», а победитель, подмигнув Алексею, подхватил пару самых аппетитных «сектанточек» и двинулся в «помещение для совместных медитаций», где околачивались «неофиты» вроде Коршунова. И навел там такой шухер…
Коршунов осушил чашу и со стуком опустил на стол. Тотчас слева появилась смуглая тонкая рука с ковшом.
Пиво, пенясь, полилось в чашу. Алексей быстро оглянулся, но успел увидеть только черную «баранку» косы и полную грудь, обозначившуюся под вышитой тканью рубахи. В следующее мгновение женщина повернулась к нему спиной, наполнила чашу Стайны и собралась уйти, но хозяин поймал ее за пояс и развернул.
— Поприветствуй моего гостя, Стайса! — воскликнул он.
Ее глаза были — как небо. Черное небо. Такое, как за облаками, за стратосферой. Абсолютно черное небо космического пространства. Такого не увидишь, пока не побываешь там. Но если долго смотреть в такие глаза, то покажется, что они не выпуклы, а вогнуты, а их блеск — не отражение света, а сам свет. Но этот взгляд не был долгим. Миг — и глаза спрятались за бахромой ресниц.
— Славы тебе, — тихонько проговорила женщина.
— Миина тиви, — с гордостью сообщил Стайна. «Моя наложница».
— Она — издалека. Очень издалека. Скажи ему, как тебя звали раньше, Стайса! — потребовал он.
— Анастасиа. — Она выговаривала слова не так, как другие. И кожа ее была смуглее, и таких иссиня-черных кос здесь не было ни у кого. И такое имя, тоже нездешнее — ТАМОШНЕЕ. НЕ МОЖЕТ БЫТЬ!
Коршунов сглотнул.
— Откуда ты, девочка? — быстро спросил он по-русски.