Варшавка
Шрифт:
Поздно вечером комбат вызвал Жилина, сухо ответил на приветствие и приказал:
— Садись.
Комбат заметно изменялся в последние дни. Реже улыбался, приказы отдавал резко, обязательно требуя их повторения, смотрел каждому в глаза так, словно пытался разгадать внутреннюю сущность человека, определить, на что тот способен. Но с Жилиным он заговорил мягко, устало, часто потирая лицо ладонями, словно сгоняя дремоту:
— Ты много раз бывал в окружении?
— Раз… семь…
— Как по-твоему, — немцы
— Конечно! Из-за них, проклятых, может, и в окружение попадали. Только наладишься драться по фронту, а в тылу заваруха. Еще и окружения никакого нет, а какая-нибудь слабонервная гнида уже орет: "Окружили!" И не веришь, а… устойчивости уже нет.
Басин склонил черноволосую голову и опять потер ладонями лицо.
— Слушай, а если ты проберешься в тыл противника, за Варшавку, и оттуда ударишь своим отделением по фрицам? Что получится?
У Кости екнуло сердце. Кажется, начинается очень серьезное. И прежде чем ответить, он подумал. И подумал как следует.
— Если они и мы будем сидеть в обороне, то сможем, конечно, первые часы, а может, и сутки, паники наделать. И пощелкаем их порядочно. Но обратно возвращаться не придется. Народ они ушлый, организованный, окружат по всем правилам науки и… музыки не будет.
— Понятно…
— А если мы залезем в их тыл перед нашим наступлением и начнем работу после артподготовки, то… То, обратно же, дел наделаем и, может, вернемся… С музыкой.
— Ты бы пошел? — настороженно вглядываясь Костю, спросил Басин.
— Приказ, товарищ капитан. Такое дело…
Басин долго молчал, потом закурил и рывком вытащил из планшетки карту, развернул ее и жестом подозвал Костю.
— Вот такое положение… Здесь от нас до Варшавки тысяча двести метров. Ничейка — метров сто пятьдесят. По нашим данным, за Варшавкой у противника только огневые артиллерии и минометов, да и те несколько в стороне: прямо перед нами болото. Прежде чем состоится артподготовка, будет действовать наша разведка. Так вот…
— Я понял, товарищ капитан. Но на кой шут разведка, если потом будет артподготовка?
Лучше уж неожиданно. А то разведка может насторожить противника.
— Знаю, — кивнул Басин. — Я тоже против. Но так положено — перед наступлением выслать разведку.
— Так тут же каждый метр и мы, и артиллеристы, да и пехота изучили. Можно сказать, каждого фрица в морду знаем.
— Ладно, Жилин. Не будем спорить — приказ есть приказ. Так вот, если ты со своими ребятами пойдешь вместе с разведчиками? А? Они пошуруют в ближнем тылу, а вы оторветесь, перемахнете Варшавку и дождетесь артподготовки? Возможно такое?
И не ожидая Костяного ответа, заговорил неожиданно горячо:
— Мне ведь что важно? Рассредоточить внимание противника, заставить его смотреть в тыл. В свой тыл.
Пока, я просто советуюсь с тобой. Ты можешь такое обеспечить?
Костя долго рассматривал карту, изредка поглаживая ее темной, с блестящими волосиками на фалангах, большой рукой. Сердце у него не екало, наоборот, им постепенно овладевал жесткий азарт. А что? Не все сидеть! А там, в тылу, можно набедокурить. Можно? Но если наступление неудачное? Что ж… далеко отрываться не будем. Кропт рассказывал, что партизаны когда в окружении дерутся, не отходят от противника, а стараются зайти в его же тыл. И мы можем так же. А потом и выберемся.
Сознание подсказало, что выход этот — неловкий, неверный, но он постарался отогнать эту мысль. Он привык рисковать на снайперской охоте и сейчас, ощущая приближение риска, внутренне подобрался и как бы приподнялся и над собой и над всем, что его окружало.
— Кроме меня есть еще и ребята. Нужно их убедить, потому что на такое дело можно идти только убежденным.
— Ты ж большевик, а они…
— А они — комсомольцы-добровольцы, да еще и москвичи. Все верно. Но, обратно же, даже этого не всегда хватает. Поговорю…
— Нет, сержант, говорить некогда и нельзя. Об этом никто, кроме нас с тобой, знать не должен. Раньше времени приказ о наступлении разглашать нельзя.
— А когда время? Подготовиться-то надо…
— Завтра… Попозже… к обеду.
Костя кивнул и, опять. всматриваясь в карту, сказал:
— Хорошо. Нажмем по-командирски. Но — трудной будет. — Потом вспомнил каждого, мысленно перебрал все, что знает, и улыбнулся:
— А может, н легко! Сколько времени на все даете?
— Сутки.
— Сутки — хуже. — Опять прикинул свое и решил:
— А может, и в самый раз.
Они еще долго сидели, обсуждая возможные варианты действий в тылу противника, н Костя пришел в землянку глубокой ночью, юркнул на свое место и сразу уснул, но встал, как всегда, чуть раньше отделения. По повестке, как говорили до войны. Он осмотрел сапоги ребят, пощупал ватники, как щупают мех опытные скорняки, определяя, густа ли шерсть, хорош ли подшерсток. Потом посчитал подсумки и гранаты.
И уж только потом заорал:
— Кончай ночевать! Слушай приказ! Засядько! Пойдешь к командиру хозвзвода и получишь пять пар теплых, шерстяных, портянок и пять пар теплого белья.
— Мы ж получали…
— Помолчи. Понял, Засядько?
— Так точно, — отвернулся Засядько. — Понял. Пять и пять.
— Малков, пойдешь на батарею к Рябову и выпросишь консервную банку… а лучше две банки пушечного сала.
— Так они и выдадут!
— Все. Кропт, у тебя иголки-нитки есть?