Ванна Архимеда
Шрифт:
ПЕТРОВ И СЫНЪ
ПЕЙ до ДНА
РАСПИВОЧНО И НАВЫНОСЪ
Твердые знаки остались, как видно, с дореволюционных времен, теперь наступили другие дни и другая политика, на подобные мелочи никто внимания не обращал.
Воспользовавшись тем, что старик небыстро спускался по кособоким ступеням, я схватил его за локоть и потащил обратно. Под звуки заикающейся пианолы и пьяные выкрики я принялся уговаривать маляра, хотя тот и не думал сопротивляться:
— Идемте, прошу
Я говорил, а старик упорно молчал, хотя и продолжал за мной семенить.
— Покрасите чего? — впервые произнес он, оказавшись в подворотне.
— Как же ты, голубчик, узнал? Именно покрасить один предметец.
— А велик он у тебя? — Небольшой портрет, вот и все.
— Нам что партрет, что матрет — работа известная.
«Не врет ли», — подумал я, решив соединить два дела: покрасить и убраться из этого постылого места.
Опять вдвоем, чем таскаться в одиночестве. И тогда я решил выложить старику главное: — Необходимо покрасить небольшой портрет, ну, словом, козы.
— Козы, говоришь? Значит, матрет. Это можно.
— Будьте добры, голубчик, — принялся я уговаривать маляра, — коза хоть и немолода, но самая, самая породистая.
Не знаю почему, но старик озлился.
— Мне-то чего до твоей животной, под ручку прогуливаться или еще чего?
Возможно, со зла он снова издал отвратительный звук носом, от которого я вздрогнул.
— Не обессудьте, ваше благородие, — маляр заговорил совсем спокойно, — мы, ваше высокоблагородие, мастера особенные. В нашей артели икатели собрались. Работа у тебя немалая, а нам за работой икать охота.
— И на здоровье! — с радостью согласился я. — Икайте, икайте, сколько хотите. Мне с того не убудет.
Маляр снова нахмурился.
— Извини — пардон, ваше высочество, наша икота за наличные.
— Экий ты, право, — я старался не выдать недоумения, за какие заслуги возведен до высочества. И тут же решил его перевеличить: — Не все ли равно, за что мне платить, ваше величество. За то или за другое.
А он и внимания не обратил на высочайший титул, и впрямь, не все ли равно, за что платить, лишь бы выбраться из этого необычного предместья. Он же задал вопрос, разрушив все мои надежды.
— Долго мы будем вола вертеть? На какую высоту людей сзывать?
— У меня четвертый этаж.
— А тут всего три, как понимать?
— Нездешний я, понимаешь, ко мне трамвайчиком до Касаткина.
На этот раз старик не озлился, а заулыбался.
— Вот и хорошо. Всем нашим радость. Где проживаешь? Денежки пропьем, пешочком прибудем…
Без особой радости я сказал адрес. Видно, по безграмотности старик не записал.
— Все, что ни будете просить в молитве, верьте, получите, и будет вам… —
И засеменил из подворотни в сторону питейного подвала.
Голос маляра затих, и я снова остался в одиночестве.
За то недолгое время, пока я канителился в подворотне, на улице, как мне показалось, ничего не изменилось.
Разве народу у моторки поприбавилось, то же размахивание руками и бесцельные разговоры. Все было так, и все же чего-то на улице не хватало. «Головы, — осенило меня. — Как же я не заметил сразу?…» С чувством облегчения я направился в сторону моста искать спутника или извозчика.
Головы на дороге действительно не было, однако радостная уверенность оказалась преждевременной.
Приблизившись к четырежды отвратительному месту, я заметил сначала остатки рук, потом плечи, наконец волосы. Останки валялись в кювете, а за длинной ямой, по вытоптанному футбольному полю, очень длинноносые, коротко остриженные мальчишки с криком гоняли голову.
Временами они удовлетворенно били головой по воротам, один мальчишка со свистком в зубах гундосо взывал:
— Один! Три! Пять!
Имея в виду голы.
Почему-то ноги перетащили меня через кювет.
— Не сметь! Не сметь! — вопил я, не узнавая собственного голоса. — Заступить… — проговорил мой рот задребезжавшим звуком.
Пыль и булыжники оказались у самых глаз. Я хотел оттолкнуться, рук не оказалось, шеи — тоже. Порывы горячего ветра трепали волосы.
Два длинноносых громыхали бутсами, приближаясь.
Еще немного, еще секунда — и один из двоих длинноносых занесет ногу…
— А поможет штырь, — услышал я знакомый голос, звучавший откуда-то сверху.
Конец первой части
О чем говорить дальше? Конечно же, про то, что происходило накануне. Позвольте, быть может, это случилось совсем не вчера? Ей-богу, не помню, ничего не знаю. Мне известно одно: сегодня это сегодня. Я лежу на чем-то мягком, глаза плотно зажмурены, но я боюсь их открыть. Да, боюсь. Потому что никогда не отличался решительностью. И все же рукой пытался пошевелить.
Оказалось — двигается. Тогда глаза открылись, похоже, сами собой.
Уж не сон ли мне приснился? Представьте, я лежал в собственной комнате, на собственной постели. А за окном светило холодное ноябрьское солнце.
— Только штырь, — послышался знакомый, напоминавший о недавнем голос, наверное из коридора. Оттуда раздавалось и другое. Кто-то упорно хотел до меня достучаться.
Обязан сообщить: с детских лет я живу в ком-квартире. Иначе говоря, коммуналке. Что же необычного, что кому-то понадобилась папироса, спички или чайная ложка соли? Нет, сегодня все складывалось иначе.