Ванька Каин
Шрифт:
Этот знатный вельможа, сам того, конечно, не ведая, уже года три не давал Ивану покоя. Сначала-то, увидев его в стоявшей роскошной карете, просто удивился, что такой молодой мужик, чуть ли не его ровесник, настолько холён, расфуфырен и разукрашен. Был холёней, расфуфыренней любой вельможнейшей барыни: и нарумянен, и парик завит-перезавит, и мушки на перепудренном лице, и подведённые глаза. Точно кукла. И при этом ещё сам собою в той карете любовался: крашеные ногти и огромные перстни на руках разглядывал, что-то на животе и на коленях оправлял, разглаживал — и голову то так наклонял, то этак. Никогда таких противно-манерных мужиков не видел. А на то, что за окнами кареты творилось, — никакого внимания, ни разу не глянул. Ждал, видно, кого-то близ Всех Святых на Кулишках. «Неужели такого можно любить? — подумал Иван. — Она же красавица!» Это про дочь Петра Великого
Подбежали к опоясанным железами заводским воротам как раз в тот момент, когда из них выезжала пустая телега.
— У-у-у-у! А-а-а-а! Гы-ы-ы-ы! Ма-а-ть тв-о-ою-ю-ю!..
Крик! Свист! Визг! Топот! Грохот!
С двух сторон — мимо лошади. Пыль вихрем. Лошадь на дыбки, телега кувырком. Мужик отлетел сажени на три и шмякнулся обземь. А двое их уже держат пистолеты у грудей двоих воротных сторожей, а третий сгрёб и потащил вон их ружья. А остальные горохом по двору, меж всеми строениями, тараном во все двери, и, не переставая блажить, свистеть и матюгаться, оружием выталкивали, кого находили, наружу, в середину двора. Пару раз всего и пальнули, пугая вырывавшихся.
Дверь же в контору двухэтажную, которая была нужнее всего, успели перед самыми их носами запереть изнутри. Не поспели! Потолкали её плечами — крепка! — а из верхнего ближнего окна — жах! жах! — из пистолей.
— Ах та-а-ак! Кто там? — крикнул Заря согнанным в середину двора заводским. Но ответов не услышал, потому что ватага такую пальбу по тем окнам открыла, что пришлось головы прикрывать от брызнувших во все стороны осколков стекла и щепы. Мигом приволокли откуда-то бревно. Подозвали нескольких заводских, велели и им раскачивать бревно, круша дверь. Из разбитых стрельбой окон уже не стреляли, и когда расколовшаяся дверь с грохотом рухнула, и Заря, Иван и ещё несколько человек взбежали по лестнице наверх, в большой комнате на них кинулся со шпагой всего один человек — худой, молодой, шибко чернявый и очень нарядно одетый кавказец. Это они потом его разглядели. А когда тот со шпагой-то ринулся, Михаил только-только успел бок выгнуть, но малость она кафтан ему всё же порезала, и Ивану пришлось сзади ногой садануть чернявого, чтоб отлетел, и тут Заря шпагу у него и вышиб. И несколько крепких затрещин они ему ввесили. А кавказец этот вдруг в петушиный крик:
— Не сметь мэне касаться, вор! Павешу!
Извивается с заломленными руками и орёт:
«Павешу!»
Иван хохотнул:
— Высечь!
Заря тоже хохотнул и кивнул.
С чернявого сорвали светло-зелёные штаны — его держали уже четверо, — кто-то сунул Ивану ножны от шпаги, и он с ходу хлестанул ими по голому белому поджарому заду. Хлестанул так, что взвывший белугой чернявый чуть не сбросил с себя всех четырёх державших, а его большие чёрные, полные ужаса и боли глаза полезли из орбит. Иван хлестанул ещё, да с оттяжкой, да рядом с красной полосой, проступившей на заднице.
— Па-ве-шу! Сопляк!
Вой чернявого превратился в истошный рвущийся визг. Иван хлестал. Тот перестал дёргаться и стихал, только вздрагивал, обмякший, повисший на руках державших. Помутневшие глаза его закрывались. Задница ало полыхала. Текла кровь. Тут привели прятавшихся в конторском чулане управителя завода, писца и мастера. При них было ружьё и два пистолета. Иван перестал бить. А пожилой грузный управитель, увидав, что сделали с чернявым, охнул и гневно закричал:
— Окаянные! Ужо вам! Это же князь! Грузинский князь! Гость хозяина... Ваша светлость! Ваша светлость!..
Заря саданул управителю в ухо:
— Шас!
Тот съёжился, стих.
Иван вспомнил, что после первого взвоя грузинец действительно визжал: «Я — кназ! Кназ!.. Нэлзя!»
«Князей ещё не порол — славно!.. Па-ве-шу!
— Гнать! — рыкнул Заря, показав во двор.
— Без порток! — хохотнул Иван.
— Шас! За ворота!
Управитель дёрнулся было умолять, чтоб пожалели князька, но, натолкнувшись на свирепый взгляд Зари, снова съёжился, промолчал.
А истерзанный, очумевший от боли грузинец, видимо, ничего толком уже не воображал и только боялся, чтоб больше не били, и потому заковылял без штанов между потащившими его вниз.
— Живей! Живей! — заторопил Заря, когда обшарившие контору притащили наверх два сундучка, полных серебряных монет, и мешок с медными деньгами, и золотые в кожаном мешочке, груду новенькой сияющей серебряной посуды, серебряные слитки. Калмык верно сказал: завод был богатейший — взяли хорошо. А во двор молодцы и несколько бочонков вина откуда-то выкатили. Работные холопы-то все там стояли, человек с тридцать. В сермяге, в холсте да в рванье, конечно. Говорили молодцам, что им бы сбегать за печами приглядеть, но те не пускали, и они стояли, глядели, как вывели из конторы этого шатающегося мальчишку-князька с голой исполосованной кровоточащей жопой и мотающимся волосатым мужским хозяйством и вытолкали за ворота, на дорогу и он стоял там сколько-то без движения. Глядели, как бегали с сундучками, мешками и тяжеленными узлами мимо этого голозадого, унося их на Волгу, и бочонки с вином туда же укатили, потом вывели связанных управителя, писца и мастера серебряного, поставили вместе с работными и предупредили, что ворота запрут, но за тыном и за ними будут их люди, и коли кто станет блажить или попытается выбраться наружу, — завод подожгут. И у ворот, и вдоль тына, и возле связанных сторожей воротных и башенных соломы натрусили.
— Шас! — пригрозил напоследок ещё раз Заря и послал на лодки ещё с десяток человек, чтоб немедля шли вниз и встали возле шубинского сада.
А с остальными бегом туда же через село. С полсотни бежало, кучно, без лишнего шума, но тяжело, конечно, топоча, бряцая оружием, вздымая пыль, всё громче сопя, хрипя, рыкая, переговариваясь, потом и покрикивая. Мрачной страшной тучей катились, и всяк появлявшийся впереди и по сторонам на миг застывал в испуге и тут же шарахался назад в проулок, в дверь или ещё куда — прятались. Но это были в основном старики и старухи да мелюзга ребятня, да у одного колодца юная девка только что подняла ведро с водой и застыла в испуге. Иван выкрикнул: «Рысью — на девку Анисью!» — отчего та даже присела, а Камчатка приостановился, гакнув, облапил её, потом поднял ведро и стал, обливаясь, пить из него. И другие приостановились напиться, но Заря проорал: «Посля! Посля!» — и никто больше не пил. Разлеталась, разбегалась, металась, гомонила, кудахтала, визжала, хрюкала, лаяла всякая мелкая живность. Следом, в отдалении, тоже пыля и опасливо притихнув, за ними покатилась орава мелкой ребятни. Выскочили на площадь с большой кирпичной разноцветнокрашеной церковью и несколькими кирпичными же домами с лавками с железными дверьми и ставнями. Одна лавка была открыта, возле неё два мужика сгружали с телеги тугие рогожные кули. Три-четыре молодца ринулись к ним, но тут уж спроворил Иван, свистнул призывно, и молодцы побежали дальше, а разгружавшие мужики опрометью исчезли за железной дверью, и та с громом захлопнулась.
На бегу, не забывая озираться, Иван думал, что они хорошо всё рассчитали и что калмык Ока большой молодец и умница, что рассказал им, что в начале мая Шубин всегда уезжает на охоту со всеми своими псарями, ловчими, доезжачими, стремянными и прочей мужской челядью, со всеми своими гусарами-охранителями. Дней десять их не бывает, а мужики и бабы деревенские в это же время все в полях и огородах — самый сев и сажания. Так что угодили точно — лучшего времени не сыскать. Шубин два дня как отъехал — это первое, что сообщил Ока, когда высадились. И молодец, что попросил ещё на заводе связать и его, и так со связанным на верёвках трое молодцов и бежали с ним по селу, да ещё тыкали в спину пистолетом, чтоб кто из здешних видел и думал, что калмыка силком гонят-тянут.
Главный приказчик оказался в своём доме, собирался обедать. Его схватили, связали руки, а домашних заперли. На краю усадьбы уже за каменной стеной Ока показал большой каменный дом главного управителя, со своей калиткой, нашептал, как её отомкнуть. Управитель тоже оказался на месте, ему тоже связали руки, к домашним приставили караул и, под страхом смерти, велели вести через парк к дому хозяина и к сторожам. В два кинжала с боков кололи. Заставляли голосом подманивать сторожей и вязали их, конечно, с вознёй, с кровью, но без великого шума.