Валенки
Шрифт:
Он подошел, встал рядом, поздоровался тихонько, так чтоб никто, кроме нее, не слышал. Она в ответ не отозвалась, только улыбнулась.
— Я из-за тебя пришел, — сказал Федя так, чтоб слышала только она, а больше никто, и повторил: — Я пришел к тебе…
— Зачем? — тихо спросила она.
Он нахмурился: мол, разве не понимаешь?
Тут к ним придвинулись двое парней, подошел еще один, все трое стали нарываться на драку:
— Откуда такой здоровенный?
Федя отвечал миролюбиво, хотя ясно было, что не то им надо.
— Из Пятин.
— Зачем
— Сказали, у вас весело гуляют…
— А у вас?
— У нас престол в Иванов день.
— Ну и что? Не нагулялся?
Спрашивали и теснили, теснили в сторону, за палисадник.
— В морду хошь?
— Нет.
— Вася, дай ему.
И дали. С ног не сшибли, но кепка-шестиклинка улетела куда-то, подглазье вспухло, и губа оказалась разбитой.
От соседнего дома закричали бабы, заступаясь, но на них не обращали внимания, ударили по правой руке повыше локтя чем-то твердым: палкой, наверно.
— Хромай отсюда!
Он отступил, А отступя, зашагал быстрее: не догнали бы, а то разохотятся и еще добавят.
Случившееся не столько напугало, сколько обозлило его.
Не было раскаяния, что, мол, зря затеял, то и сё: перед глазами стояла Тамара, положив одну руку на жердь палисадника, а другой теребя поясок.
И вот тут на обратном пути шалая мысль стукнула Федю в голову; именно стукнула, потому что мысль подобного рода не приходит чинно и степенно: он представил себе, что в его собственном доме хлопочет… Тамара. Да-да, она хлопочет в доме, не как посторонний человек, а как хозяйка, наравне с ним.
То есть, вставши поутру, топит печь, что-нибудь варит и печет… встречает с работы, собирает на стол. Пусть то же, что и у него на столе: вареная картошка, пареная свекла, щи из крапивы — что угодно! — но это именно ею сваренная картошка, ее пареная свекла и репа. Ведь это же… это же какое счастье — идти к своему дому и знать: он не пустой, в нем есть человек, который тебя ждет.
И кто на свете живет один? Даже воробей находит себе пару и вьет гнездо в соломенной крыше. Вдвоем хорошо, а одного замучит тоска: впереди долгая зима…
Впервые придя в голову, эта мысль не ушла тотчас, как случайная гостья, а все более укреплялась, будто пересаженное откуда-то дерево пускало корешки, расправляло веточки. Федя уже прикинул, что, выдавая замуж свою дочь, Егор Казаринов не поступит так, что вот, мол, тебе, Тамара и все. Он даст за ней приданое. Не об одежде речь, одежда само собой, а вот по хозяйству что-нибудь… Например, теленка или пару овец… Или хотя бы десяток кур.
И теленка этого, и овцу с ягненком или двумя, и куриц с петухом мысленно поместил Федя на своем дворе, и все пришлось к месту, будто двор того и ждал.
Во все последующие дни Федя часто улыбался, а иногда смеялся невпопад, удивляя своих приятелей, если те оказывались рядом.
— Ты чего? — спрашивал Задорный или Костяха сердито. — Смешинка в рот попала?
— Да так…
Прошла неделя — шальная
— Не дам, — сказал тот, даже не спрашивая, зачем да почему.
— Ну, пойми ты, позарез нужно…
— Не дам же, сказал!
Пришлось признаться:
— Сватать еду, понимаешь? Нельзя мне пешком, самое бы лучшее — на велосипеде.
— Кого сватать? Кому?
Костяха даже поглупел от недоумения, вид у него был дураковатый: он не поверил. Пришлось уговаривать, убеждать, просить… и только потом, наконец, уразумев суть дела, долго смеялся, но велосипед дал. Просто из интереса, должно быть: что получится.
Все вышло так, как жених и запланировал: приехал средь бела дня, прислонил велосипед к ветле, как раз под окнами Казариновых — знакомая черная собака зарычала на него от крыльца, но не встала, продолжала лежать. Отряхнув штанины от пыли, солидно пригладил волосы, оглянулся — в окне маячило чье-то лицо, но не Тамарино, а, кажется, бабки ее. Вошел, уже самого себя не чувствуя, в каком-то онемелом состоянии, но в полной решимости сделать так, как задумано. То была решимость человека, готового на все.
Встал у двери, солидно кашлянул, сказал:
— Здравствуйте.
Отец Тамары лежал на кровати и курил. Босые ноги его с грязными ступнями свешивались к полу. Маленький парнишка, Тамарин братик, играл с котенком посреди избы, он удивленно уставился на Федю. Знакомый стульчик с дыркой в сиденье стоял возле голбца.
Тамара как раз вошла в избу, внесла ведро воды, надо полагать, ходила на колодец. Как это он ее на улице-то не видел! То была большая его оплошность: надо было сначала с нею словом перекинуться. Она бросила на него то ли изумленный, то ли испуганный взгляд и прошла на кухню, что-то там зашептала, а бабкин голос возразил ей уже погромче.
— Мне поговорить, — сказал Федя Тамариному отцу, не слыша собственного голоса, и повторил: — Поговорить надо.
Маленький мальчик встал с пола и поковылял на кухню.
— Говори, — сказал хозяин, будто разрешил. — Но дров нет, колоть нечего.
— Разговор серьезный, — сказал Федя, мгновенно разозлясь: не будет же он вот так, стоя у порога, — ему лежачему. Так не делается.
Пожалуй, эта злость помогла ему, он овладел собой.
— Ну, если серьезный, тогда пожалуй под перед, гость дорогой.
Хозяин сказал это с коротким смешком, встал с кровати, ткнул окурок в цветочный горшок, сел к столу, кивнул: садись, мол. Федя сел и брякнул:
— Я сватать пришел.
Хозяин ошалело молчал.
— Кого? — спросил он недоумевая.
— Тамару, — голос Феди сразу охрип.
— Егор! — крикнула с улицы Тамарина мать, — ты все еще разлеживаешься?
Лицо ее в надвинутом на глаза платке показалось снаружи в окне.
— Я не лежу, а сижу. Тут вот человек пришел… с серьезным разговором. Беседуем.