Вахмистр
Шрифт:
Когда преодолели все три линии заграждения, француженка вновь оказалась у меня на плечах. Я обернулся, припал на колено и выпустил оставшиеся пули из барабана в сторону японцев, которые уже выстраивались в ряд, намереваясь взять нас на мушку. Те немедля залегли, укрываясь в своих же окопах и за укреплениями. Сашка ужом проскользнул в проеме под проволокой, хлопнул меня по плечу, давая понять, что готов, и сам открыл ответный огонь.
— Егорка, мать твою! — гаркнул я, но было уже поздно. Парнишка и сам всё сообразил: открыл беглый огонь по японцам, заставляя тех еще плотнее вжаться в землю. Причем палил он часто — судя по всему, попросту
Это позволило нам с Сашкой добежать до холма, где мы оставили вещи. Егор к тому моменту «отстреливал» уже третью винтовку. Схватив свое снаряжение, мы что было духу кинулись вдоль дороги. Казачата на ходу досылали патроны в магазины. Алексеев накинул бекешу, а Егор подхватил на плечо мою, прихватив заодно шашку и винтовку. Уходили мы с шумом, не таясь. Японцы тем временем выслали за нами погоню, да не простую. Позади раздался мощный топот, от которого даже земля дрожала.
— Растудыть их в коромысло! — рычал я, чувствуя, как от столь внезапного марш-броска с «живым грузом» на плечах язык начал набок сползать. Хорошо хоть француженка притихла — перестала брыкаться, только шептала что-то да скулила, видать, молилась.
— Шагоход! — вскрикнул Егор, нервно сглатывая. — Господин вахмистр!
— Все чепуха, Егорка, прорвемся! — весело отозвался я, не сбавляя темпа. — Главное — не дрейфь, а то в мокрых портках бежать тяжело, да в сапогах хлюпать начнет!
— Лишь бы не кровушка в них хлюпала, — хрипел Сашка, бегущий с другого бока.
Мы неслись через густой подлесок, не разбирая дороги: ветки да кустарник хлестали по лицу и одежде, норовя сбить с ног. Под ногами чавкала сырая земля, и хорошо еще, что мы не решились бежать по проезжей дороге — там бы в раскисшей колее живо увязли да сапоги оставили, а следом — и голову.
И все-таки бодро началась моя кампания в Японии. Вот Хворин удивится! Главное теперь — чтобы наши пушкари по «шагоходу» отработали. А ведь машина эта, зараза, нагоняет — того гляди, не успеем уйти…
Глава 4
— Хватай девку да дуй к лошадям! Ежели не вернусь через полчаса — седлайтесь и полным галопом в штаб, барышню — к Хворину, — приказал я, сгружая француженку с плеч. Та вновь попыталась брыкаться, но я, не церемонясь, влепил ей пощечину. — Ой, молчи, дурная, не то пришибу к ядреной матери!
Иностранка враз обмякла — видать, и без языка поняла, что шутки кончились. Сашка вмиг подхватил её на плечо, запыхтев от натуги. Я же перехватил у Егора свою винтовку да шашку. Бекешу накидывать не стал — не до того, да и кубанку пока при Егорке оставил. Так и щеголял в японской фуражке, словно барин какой.
— Ну, с Богом, братцы-казаки! — перекрестил я их на дорожку, а сам — во весь опор навстречу чуду вражеской техники. Разведчики же припустили к леску, где нас дожидались наши коники.
Шагоход ревел, ломился сквозь чащу, круша деревца, да тяжело увязал в размокшей от дождей грязище. Машина сия, видать, для поддержки пехоты в наступлении создана, а не для погонь по лесам — не чета нашим коням. Раз уж выслали за нами такую махину, значит, конницы у японцев в том селении не имелось. Пешком бы они нас во век не догнали, а на такой машине — только пупок надрывать.
Машина нагоняла нас лихо. Фарами, словно прожекторами маяка, полосовала окрестности, выхватывая из темноты всё вокруг. Сама собой конструкция напоминала железнодорожную
— Ну и херовина, — процедил я сквозь зубы, нарочито ныряя в придорожную канаву и снимая японскую фуражку. Повесил её на ветку по ходу луча прожектора — пусть оператор потешится, наткнувшись на приманку. Сам же, пригнувшись, быстро пополз по низине.
Объективно говоря, шансов против такой махины у меня не было. Вообще никаких. Штука эта была предназначена для того, чтобы выкуривать пехоту из окопов и укрытий — этакая передвижная огневая точка. Вся наша казачья сотня вместе взятая не обладала такой мощью, какая была сконцентрирована в этой стальной «бочке». Однако не зря ведь такую технику без прикрытия пехоты в пекло не пускают. У каждой железки есть свои слабые места и «слепые» зоны. Разработка-то свежая, в войсках такие машины появились лишь крайние лет восемь. Будь я «первоходом» — давно бы портки сменил, а так — лишь одной штаниной, можно сказать, отделался.
«Консерва» неслась на полном ходу, и вот луч прожектора выхватил оставленную фуражку. Свет замер на миг, и в это мгновение я с короткой дистанции влепил пулю прямо в стекло. Сама машина, может, и бронирована, а стекло у фары — дело нехитрое. Разлетелось вдребезги, ослепляя экипаж. Но япошки оказались не промах: сразу срисовали, откуда прилетело. Дистанция — ближе некуда, пушку на меня не опустить, зато пулеметы заговорили сердито, лихо кромсая кустарник.
Я вжимался в канаву, пока сверху летели щепки. За грохотом спаренной установки я даже перестал слышать треск ломаемых деревьев. Патронов враг не жалел — давил и давил свинцом. Лишь когда щепки посыпались откуда-то издалека, перестав больно колошматить по спине, я решился сменить позицию. И не зря. Зажегся второй прожектор, курсовой — послабее, вроде как под ноги машине светить, но достаточный, чтобы высветить канавку, из которой я удрать успел.
Не обнаружив меня, махина начала ворочать корпусом из стороны в сторону, опасно водя пулеметами и давая короткие очереди по зарослям. Пули лишь сбивали ветки да перепахивали сырую землю. Я уже подобрался к «бочке» на два десятка шагов, поднялся на колено и вторым выстрелом ослепил её наглухо, выбив и курсовую фару. На сей раз ответили мне из пушки. Стрелок, видать, старался, но пока доворачивал орудие, я уже был в другой стороне. Взрыв снаряда догнал меня, обдав спину тяжелым потоком разлетевшейся грязи.
Мне удалось под шумок пересечь дорогу и, «закручивая» машину в смертельном танце, подкрасться к ней со спины. Не будь сейчас глубокая ночь, меня бы приметили в один из триплексов, но время играло мне на руку. Закинув винтовку за спину, я подпрыгнул, ухватился за приваренные скобы и начал карабкаться вверх. Громадина — высотой с трех человек. Не зря я сравнил ее с железнодорожной цистерной: туловище — метров шесть, а на ногах — все восемь будет. Наверняка японцы «усаживают» ее на задницу, чтобы экипаж мог попасть внутрь. Люк — с тыльной стороны, классический, со штурвалом, точно крышка на топливной бочке.