Ва-банк
Шрифт:
Путешествие до Венесуэлы заняло целых сто двадцать дней! На островах Зеленого Мыса пришлось сделать длительную остановку — старая посудина начала протекать, одного сильного шторма было бы достаточно, чтобы утопить ее.
Пока судно стояло в доке, пассажиры жили на берегу. Ритин муж ругался последними словами и постоянно твердил о том, каким безумием было пускаться в плавание по Атлантике в этом дырявом тазу. Рита утешала его: наш капитан — настоящий викинг, говорила она, а викинги — лучшие мореплаватели в мире. И тут вдруг они случайно узнали нечто ужасное: оказывается,
Возмущенные пассажиры явились на судно и окружили капитана, испанцы угрожали ему ножом. Спокойствие было восстановлено после того, как капитан клятвенно обещал им плыть в Венесуэлу. На следующий же день они покинули острова и вышли в Атлантику.
16 апреля 1948 года, проделав путь более чем в девять тысяч километров, они достигли каракасского порта, расположенного в семнадцати километрах от города. Рита была так счастлива, что, забыв о предательстве капитана, бросилась обнимать и целовать его. Через несколько часов венесуэльские власти разрешили пассажирам сойти на берег, хотя ни у одного из них не было документов. Двое из них были в тот же час отправлены в госпиталь, остальные прожили вместе еще несколько недель, помогая друг другу и делясь последним. Постепенно всем удалось подыскать работу.
Такова была история Риты. Она, как и я, была одинока, муж скитался неведомо где, дочь Клотильда осталась у матери в Касабланке.
В течение трех месяцев ничто не омрачало нашего счастья. Но в один отнюдь не прекрасный для меня день некто неизвестный запустил лапы в сейф компании «Ричмонд». Каким образом эти местные ублюдки разнюхали о моем прошлом, ума не приложу. Но так или иначе, а именно я стал подозреваемым номер один и был посажен в тюрьму.
Рита наняла адвоката. Он сделал все, что положено, и вот уже недели через две меня отпустили домой, полностью сняв обвинение. Моя непричастность к ограблению была установлена, однако неприятности на этом не кончились.
Первый вопрос, который задала мне Рита по возвращении домой, был:
— Почему ты мне лгал?
— Рита, дорогая, ты должна мне верить. Мы встретились, и я влюбился в тебя с первого взгляда. Влюбился и боялся больше всего на свете, что стоит тебе узнать о моем прошлом, как ты отвернешься от меня.
— Так ты лгал мне… все время лгал, — твердила она. — А я-то думала, ты порядочный человек!
Тут я понял, что она боится меня. Господи, и это меня, человека, который любит ее так преданно и пылко!
— А кто сказал, что вор не может быть порядочным человеком? Не забывай, Рита, все тринадцать лет я боролся за право получить в этой жизни шанс стать порядочным человеком, добрым и честным. А правды не сказал потому, что боялся потерять тебя. Ты должна мне верить. Единственное мое желание теперь — это пройти с тобой рука об руку по дороге жизни до конца своих дней и прожить эту жизнь чисто и честно, Клянусь, это правда, Рита, клянусь жизнью отца, которого я заставил столько страдать! — И я заплакал.
— Это правда, Анри? Правда, что ты представляешь нашу
Я взял ее за руку и ответил хриплым от волнения голосом:
— Так оно и будет. И ты знаешь это. У нас с тобой нет больше прошлого. Только настоящее и будущее.
— Не надо плакать, Анри. — Рита обняла меня. — Мы не расстанемся. Только поклянись, что отныне и впредь ты никогда не будешь ничего от меня скрывать. Никогда и ничего.
Я поклялся. И рассказал ей все, абсолютно все. Даже о мести, планы которой вынашивал все эти долгие и тяжкие восемнадцать лет и которая превратилась в своего рода навязчивую идею. А потом добавил:
— Чтобы доказать, как я сильно люблю тебя, Рита, я готов пожертвовать даже этим. Отныне я отказываюсь от мости. Пусть все те люди, что обрекли меня на страдания и мучения, спокойно умрут в своих постелях. Сейчас перед тобой совсем другой человек, тот, прежний, умер.
— А как же отец, Анри? Ты должен написать ему, и немедленно.
— Хорошо. Завтра же.
— Нет. Теперь, сейчас.
И вот во Францию отправилось длинное письмо, в котором я рассказал все, но достаточно мягко, чтобы не причинить боли отцу: коротко обрисовал события, связанные с моим пребыванием на каторге и освобождением, но зато в подробностях описал теперешнюю свою жизнь. Письмо вернулось с пометкой: «Выбыл, не оставив адреса».
Господи, где же теперь отец? Неужели он покинул родные края из-за меня, будучи не в силах смотреть знакомым и соседям в лицо? Люди так злы, наверное, они сделали его жизнь просто невыносимой.
Реакция Риты последовала незамедлительно.
— Я поеду во Францию, разыщу твоего отца. А ты уйдешь из компании, слишком уж опасное дело эти экспедиции. Будешь присматривать за отелем, пока меня нет.
Выходит, Рита мне все же доверяет, мне, беглому каторжнику! А ведь отель не принадлежал ей, она просто взяла его в аренду. Предстояло еще выкупить его.
Я уволился из компании «Ричмонд», получив там шесть тысяч боливаров. Эта сумма вместе со сбережениями Риты составила ровно пятьдесят процентов от стоимости «Веракрус», и мы немедленно ее выплатили владельцу. Тянуть с другой половиной суммы долго нельзя было, и порой мы работали по восемнадцать-девятнадцать часов в сутки, взяв обязанности служащих отеля на себя. Я делал покупки и готовил, а также принимал жильцов. Мы поспевали везде и всюду и всегда все делали с улыбкой. А ночью, полумертвые от усталости, валились в постель, чтобы наутро проснуться и начать все снова.
Чтобы подзаработать еще немного, я задешево скупал у одного мануфактурщика бракованные пиджаки и брюки, а затем отвозил все это на двухколесной тележке на толкучку на площади Баралт. Там, стоя под палящим солнцем, до хрипоты расхваливал свой товар, всячески демонстрируя его прочность и носкость. Однажды так перестарался, что, дернув пиджак за рукава, разорвал его сверху донизу Это, безусловно, доказало, что я один из самых сильных парней в Маракаибо, однако вещей в тот день удалось продать немного. На барахолке я торчал с восьми утра до полудня. Потом спешил в отель, помогать в ресторане и на кухне