Ва-банк
Шрифт:
Чем ближе мы подходили к месту последней стоянки, тем отчетливее я слышал чистый голос Марии, поющий песню любви. И по мере того, как расстояние сокращалось, я все чаще останавливал лошадь и находил любые поводы для отдыха.
— Мария, я думаю, нам надо дать лошадям немного освежиться.
— При таком темпе вряд ли кто-нибудь может устать, кроме нас, Папийон, — смеялась она, показывая зубы, сверкающие, как жемчуг.
Мы потратили шесть дней на дорогу к условленному месту у реки. Едва я завидел его, как во мне возникло страстном желание провести здесь ночь, а потом вернуться в Эль Кальяо. Те шесть дней страсти
— Вот и приехали, — сказала Мария.
И, изменяя самому себе, я произнес обратное тому, что хотел сказать:
— Да, вот это место. Наш путь закончен, и завтра я покину тебя.
Четверо крепких мужчин на веслах уверенно вели лодку вверх по течению. Каждый взмах весел уносил меня все дальше от Марии, которая стояла на берегу и смотрела нам вслед. Там оставались мир и спокойствие и женщина, возможно, предназначенная мне судьбой для дома и семьи. Я заставил себя не оборачиваться, потому что боялся крикнуть гребцам: «Поворачивайте к берегу!» Я все же должен добраться до рудника и получить свои деньги. А потом уж пускаться в авантюры, если, конечно, вернусь.
Лишь одно условие я поставил сам себе — и пальцем не касаться этого ливанца. Я только возьму то, что принадлежит мне, — ни больше, ни меньше. И он никогда не узнает, что его спасли эти шесть дней путешествия с нимфой из Эль-Кальяо.
— Ливанец? Я уверен, что он уехал, — сказал Мигель, сжимая меня в объятиях.
Действительно, его лачуга была закрыта, но примечательная надпись по-прежнему красовалась на ней: «Честность — самое большое богатство!»
— Ты думаешь, он уехал? Вот черт!
— Успокойся, Папийон, скоро мы все выясним.
Но скоро все мои надежды улетучились. Ливанец действительно уехал. Но куда? После трех дней расспросов Мигель выяснил, что тот отправился в Бразилию в сопровождении трех телохранителей.
— Все рабочие на прииске твердят, что он, безусловно, честный человек.
Тогда мне пришлось рассказать историю, которая произошла в Эль-Кальяо, а также то, что я узнал об исчезновении ливанца в Сьюдад-Боливаре. Четыре или пять парней, включая итальянца, признались, что, если я прав, они разорены. И лишь один грек из Гвианы думал иначе, чем мы. По его словам, настоящим вором был грек из Сьюдад-Боливара. Как бы то ни было, я был уверен, что потерял все. Что мне теперь делать? Поехать повидаться с Александром Гигом в Боа-Виста? Но это далеко, в Бразилии. И добираться туда — три сотни километров по бездорожью. Мой последний опыт был жив в памяти…
Нет, я так устрою дела, чтобы быть в курсе всего, что происходит на прииске, и, как только узнаю, что ливанец появился, тут же нанесу ему визит. Решив так, я приготовился к отправке в Каракас. Но по пути надо забрать Пиколино. Здесь примешивались, конечно, и чувства. Итак, завтра я двинусь в Эль-Кальяо.
Неделю спустя я увиделся с Марией и Хосе. Рассказал им обо всем. Мария пыталась меня успокоить. Хосе настаивал, чтобы я остался с ними.
— Мы вместе поедем на прииск Караталь, если ты, конечно, захочешь.
Я улыбнулся и похлопал его
Все решено. Я договорился с водителем грузовика: мы должны были отправиться в пять утра назавтра.
Пока я брился, Мария выскочила и спряталась в комнате сестер. Таинственная интуиция, которой владеют все женщины, подсказала ей, что на этот раз мы расстаемся по-настоящему. Пиколино сидел тут же за столом в большой комнате, чисто умытый. Эсмеральда стояла рядом, положив руку ему на плечо. Я направился было в комнату, где пряталась Мария, но Эсмеральда остановила меня.
— Не надо, Энрике.
Потом сама скрылась за дверью.
Хосе поехал с нами на грузовике. До дороге мы не проронили ни слова. Ехали быстро, насколько это было возможно.
Прощай, Мария, мой маленький цветок из Эль-Кальяо.
Твои любовь и нежность стоили для меня больше, чем все золото Земли.
КАРАКАС
Это было изнурительное путешествие, особенно для Пиколино — около восьмисот километров, двадцать часов не-прерывной езды. Несколько часов мы провели в Сьюдад-Боливаре, затем пересекли бурную Ориноко на пароме и поехали вдоль берега, трясясь, как сумасшедшие, и поражаясь выдержке водителя.
На следующий день, в четыре часа пополудни мы прибыли в Каракас. Я сразу как бы утонул в огромном городе — движение, толпы, снующие люди — все поглотило меня.
Париж, 1929-й — Каракас, 1946-й. Семнадцать лет я не видел по-настоящему большого города. А Каракас действительно прекрасный город, с одноэтажной застройкой колониального стиля, сбегающий вниз по долине, замкну той возвышающимися вокруг Авильскими горами. Он расположен на высоте тысячи метров над уровнем моря, весна здесь царит круглый год, климат умеренный.
— Я верю в тебя, Папийон, — сказал мне на ухо доктор Бугра, оказавшийся рядом, когда мы въезжали в этот огромный шумный муравейник.
Толпы были повсюду, их составляли люди всех оттенков кожи, и никаких расовых предрассудков в общении между ними я не заметил. Черные, кирпично-красные и стопроцентно белые жили вместе и, как мне показалось с первого взгляда, счастливо.
С Пиколино, повисшим у меня на руке, мы прошлись в центр города. Большой Шарло дал мне адрес одного бывшего каторжника, который содержал меблированные комнаты — пансион «Маракаибо».
Да, семнадцать лет прошло, и война унесла жизни сотен тысяч мужчин моих лет во многих странах, включая и мою родную Францию. Французов сажали в тюрьмы, убивали и калечили. А ты, Папийон, здесь, в большом городе, живой и невредимый. Тебе тридцать восемь, ты молод и силен. Оглядись, посмотри на людей, они бедно одеты, но громко смеются и радуются жизни. Пение вокруг было не столь изысканным, как на пластинках, но это были песни, шедшие из глубины сердец. Почти все радуются, ибо встречались и такие, кто тащил за собой кое-что похуже шара с цепями — призрак бедности. Их лица выражали растерянность перед этими джунглями большого города.