Ва-банк

Шарьер Анри

Перед большим бараком стоял стол, сколоченный из гладко подогнанных досок. На нем лежали ожерелья из настоящих жемчужин с острова Маргариты, несколько слитков чистого золота, наручные часы, кожаные ремешки и браслеты для них и много будильников. Ювелирный магазин Мустафы.

Позади стола — старый араб приятной наружности. Мы немного поболтали: он был марокканцем и сразу понял, что я француз. Было пять часов дня, и он спросил:

— Ты ел?

— Нет еще.

— И я не ел. Если хочешь, садись со мной. Мустафа был добрым и неунывающим человеком. Мне было с ним легко, поскольку он не спрашивал, откуда я. Он

пригласил меня заходить к нему, как только у меня появится настроение.

Наступал вечер, я поблагодарил Мустафу и отправился к себе в хижину. Вскоре должна была начаться игра. Я вовсе не волновался по поводу своего «боевого крещения». «Риск — благородное дело», — говорил Жожо и был совершенно прав. Если я задумал доставить чемодан с динамитом на Орфевр, 36 и разобраться с остальными, мне были нужны деньги, много денег. Следовало побыстрее освоиться с нынешней ситуацией.

Была суббота, а шахтеры — люди набожные и по воскресеньям отдыхали. Поэтому игра должна была начаться не раньше, чем в девять часов и продолжиться до рассвета. Народ повалил толпой к нашей хижине, но она не могла вместить такого количества желающих. Жожо пригласил лишь тех, кто мог делать высокие ставки. Таких нашлось двадцать четыре человека: остальным пришлось играть на улице. Я пошел к Мустафе, и он одолжил мне большой ковер и карбидную лампу. По мере того как классные игроки выбывали из игры, их могли заменять те, кто стоял снаружи.

Банко и снова банко [6] . Не останавливаясь, Жожо бросал кости таким образом, что я продолжал делать ставки.

— Ставлю один к двум, — он выбросил шесть дублем троек; десять дублем пятерок…

Глаза мужчин горели. Каждый раз, когда кто-то опрокидывал стаканчик, одиннадцатилетний мальчик наполнял его ромом. Я попросил, чтобы ром и сигареты обеспечивал Мигель.

Очень скоро игра накалилась и достигла высшей точки. Не спрашивая разрешения у Жожо, я изменил его тактику. Я наступал не только на него, но и на остальных, и это вызвало его недовольство. Зажигая сигарету, он сердито пробормотал: «Хватит, парень! Не ломай игры». К четырем утра передо мной лежали куча боливаров, крузейро, американских и вест-индских долларов, алмазы и даже несколько слитков золота.

6

«Ва-банк» на местном жаргоне.

Жожо взял кости. Он поставил пятьсот боливаров. Я поставил тысячу.

И он выбросил семерку!

Я поставил долю, составляющую две тысячи боливаров. Жожо вынул пятьсот, которые выиграл. Он снова и снова выбрасывал семерку.

— Что ты собираешься делать, Энрике? — спросил Чино.

— Поставлю четыре тысячи.

— Играет только банкующий!

Я взглянул на человека, который это сказал. Невысокий и кряжистый, черный, как начищенный ботинок, глаза красные от выпивки. Наверняка бразилец.

— Выкладывай свои четыре тысячи болос.

— Этот камень стоит дороже. — И он бросил алмаз перед собой на одеяло. Он сидел на корточках в розовых шортах, голый по пояс. Китаец подобрал алмаз, положил его на весы и сказал:

— Он тянет только на три с половиной тысячи.

— О'кей, пусть три с половиной, — согласился бразилец.

— Бросай, Жожо.

Жожо бросил, но бразилец схватил

кости, как только они покатились. Я ждал, что будет: он едва взглянул на кости, поплевал на них и бросил назад Жожо.

— Выбрасывай их как есть, оплеванные.

— О'кей, Энрике? — спросил Жожо, глядя на меня.

— Как хочешь.

Жожо разгладил на одеяле складку и, не вытирая кости, бросил их этаким длинным движением. И опять выпала семерка.

Бразилец подскочил, словно подброшенный пружиной, рука его потянулась к оружию. Успокоившись, он бросил:

— Это еще не моя ночь. И вышел.

В тот момент, когда он вскочил, как чертик из табакерки, моя рука метнулась к пистолету. Жожо, однако, даже не пошевелился, хотя именно ему прежде всего досталось бы от черного. И я понял, что мне еще учиться и учиться выдержке, пока не пойму, когда именно нужно выхватывать оружие и стрелять.

Мы закончили игру на рассвете. Глаза слезились от сигарного и сигаретного дыма. Ноги затекли от бесконечного сидения на корточках. Но был и отрадный опыт: я ни разу не поднялся, чтобы пописать, а это означало, что полностью владею нервами и ситуацией.

Мы спали до двух часов дня. Когда я встал, Жожо не было. Я надел брюки, но в карманах было пусто! Черт! Жожо, наверное, стянул мою долю. Мы так не договаривались! Я вышел и обнаружил его у Мигеля — он ел макароны с мясом.

— Все о'кей, дружище? — спросил он.

— И да, и нет. Не стоит обчищать чужие карманы.

— Да не мели чепухи, малыш. Я знаю, что нужно делать. Пойми, у нас все должно быть на взаимном доверии. Неужели ты не понимаешь, что во время игры, в азарте ты мог запихнуть алмазы куда угодно, кроме карманов? К тому же ты не знаешь, что выиграл я. Поэтому совсем неважно, опустошаем ли мы свои карманы вместе или порознь. Это вопрос доверия.

Он был прав. Жожо заплатил Мигелю за ром и табак. Я спросил его, не покажется ли парням подозрительным, что он оплачивает их выпивку и курево.

— Я плачу не один! Каждый, кто срывает куш, оставляет кое-что на столе. И все знают это.

Одна ночь сменяла другую, а мы все играли и играли. Прошло две недели. Мы делали все более крупные ставки, однако самой большой из них неизменно оставалась жизнь.

В последнюю ночь на поселок обрушился страшный ливень. Один из игроков поднялся, выиграв кучу денег. Он вышел почти одновременно с рослым малым, который до того сидел некоторое время не играя: кончились деньги. Минут через двадцать этот парень, которому так не повезло вначале, вернулся и начал, как безумный, играть. Я подумал, что выигравший одолжил ему денег, но мне показалось странным, что он дал ему так много.

Наступил рассвет, ливень кончился, и выигравшего нашли меньше чем в пятидесяти метрах от нашей хижины. Его убили ножом. Я рассказал об этом Жожо.

— К нам это не имеет никакого отношения, — заметил он равнодушно. — В следующий раз будет осмотрительнее.

— У тебя не все дома. Следующего раза у него не будет!

— Верно подмечено, но что мы можем поделать?

Я неукоснительно выполнял советы Хосе — каждый день продавал иностранные банкноты, алмазы и золото ливанцу, владельцу ювелирного магазина в Сьюдад-Боливаре. По верху его лачуги тянулось объявление: «Здесь покупают золото и алмазы: цены самые высокие». И чуть ниже — «Честность — мое самое большое богатство».