В воздухе 'илы'
Шрифт:
– Ну почему же я первый, товарищ капитан? Другие ведь не хуже летают.
– Давай, давай! Как следует подойди и доложи, - он лихо подмигнул мне и дружески улыбнулся.
– Комдив уже ждет. Шуравин, помогите ему надеть парашют.
Костя живо поднял парашют и помог мне продеть руки в лямки, застегнуть карабины.
– Ну, Леонтий, ни пуха ни пера!
– улыбнулся друг и подтолкнул меня к учебному "илу".
С парашютом-то не очень зашагаешь строевым. Переваливаясь, как утка, я подошел к задней кабине и, приложив руку к шлемофону, четко доложил:
– Товарищ полковник, младший лейтенант Ладыгин. Разрешите занять место в кабине?
– Так
– Так точно, товарищ полковник, ясно.
– Ну, раз ясно, выполняй. И как будто меня здесь нет. Договорились?
Я кивнул и полез в кабину. "Раз нет, тем лучше", - с облегчением подумал я.
Очутившись в кабине и начав подготовку к полету, я сразу же забыл обо всем, что сейчас не касалось предстоящего дела. Ведь полет требует тщательной подготовки, строгого всестороннего контроля. Как бы ты ни любил авиацию и какого бы мастерства ни достиг, всегда надо быть с самолетом на "вы", как со старшим и очень уважаемым другом.
Взлетел я нормально: самолет оторвал от земли не раньше и не позже, а на положенной скорости, и выдержал невысоко, и перевел в набор, четко зафиксировав угол. Мне и самому было приятно, что все так хорошо у нас с "илом" получается.
Прибрал обороты, слежу за скоростью и высотой. Скоро и первый разворот. Вдруг - что такое? Самолет словно повис на штурвале: тяну ручку на себя что есть сил, а он нос опускает. Ничего не понимаю. Ведь только сейчас все было нормально - и вот на тебе!..
Чтобы уменьшить нагрузку на ручку, быстро подкручиваю триммер на себя. Вскоре опять все становится на свои места - и режим набора, и давление на ручку управления нормальные.
Смотрю на высотомер. Прибор показывает 100 метров. Пора делать первый разворот. Даю немного ручку от себя и закладываю машину в разворот. Шарик, показывающий координацию разворота, - как влитой стоит в центре, стрелка скорости - ни с места. Все хорошо. Только успел вывести из разворота, самолет опять начал повисать на ручке. Глянул на триммер, а он крутится от себя. Тут понял я, в чем дело: это комдив из своей кабины крутит его. Сам сказал: "И как будто меня нет!" А теперь мешает! Зачем? Все же было хорошо... Схватил я рукоятку триммера и крутанул ее на себя. И самолет сразу стал набирать высоту. Я только чуть корректировал, чтобы скорость не падала. Ну вот уже и 400 метров, как сказал комдив. Перевел в горизонтальный полет и прибрал наддув. Не забываю и осматриваться: фронт рядом. Подкрадется какой-нибудь "мессер" и снимет, как мокрую курицу, если зазеваешься. Сделал я третий разворот, потом и четвертый. Выпустил щитки и взял триммер на посадку. Иду на моторе, подтягиваю. Вот уже скоро надо выравнивать. Убираю газ. И тут опять самолет повис на ручке - комдив дал триммер от себя. Не успел я добрать ручку и опустил самолет на колеса, но не дал ему "скозлить", тут же отжал ручку от себя. И самолет не на трех точках, как дал задание полковник, а на двух колесах побежал по укатанной полосе. Но вот он сам опустил хвост, и я начал тормозить.
Зачем комдив помешал мне посадить самолет у "Т" на три точки? Ведь я сделал все правильно. А теперь все ребята и комэск видели, как я не смог притереть самолет. Но ведь они не знают почему!
Я был обижен на полковника, потому что по его вине я "опозорился" перед ребятами и подвел капитана, так надеявшегося на меня. Настроение у меня было испорчено. Зарулив, я попросил разрешения вылезти
Но комдив сказал по СПУ:
– Давай-ка еще один полетик!
Я вырулил, взлетел, сделал первый разворот, и опять самолет повис на ручке управления. Тут уж я окончательно обозлился. Пусть, думаю, комдив ругается, но летать так, как он меня принуждает, я не могу. Ухватился я за штурвальчик триммера и резко поставил его на место...
После четвертого разворота, когда я уже приготовился к посадке, триммер опять начал крутиться от себя. Но я успел со злостью крутануть его обратно и притереть самолет у "Т" на три точки.
Выключив мотор, я вылез на плоскость и, остановившись у задней кабины, не глядя на комдива, сказал:
– Товарищ полковник, разрешите получить замечания?
Я ждал разноса. Но, к моему удивлению, полковник улыбнулся и дружески сказал:
– Молодец, Ладыгин, умеешь летать. Не самолет тобой управляет, а ты им. Молодец. А теперь пришли ко мне следующего.
"Так вот зачем он мешал мне управлять самолетом! Проверял мои выучку и самообладание". И сразу всю злость мою как рукой сняло.
Сделав еще с семью летчиками по одному полету, комдив собрал всех нас в землянке и устроил разбор полетов. Когда все уселись, он встал. Лицо его было сосредоточенным, было видно, что он чем-то расстроен.
– Плохо, товарищи летчики, плохо, - резко сказал полковник.
Такое начало нас обескуражило. Ведь никаких особых ошибок ни на взлете, ни на посадке никто не допустил. И потом то непривычное для нас обращение "товарищи летчики"... Впрочем, все было правильно: мы уже фронтовые летчики. Все вчерашнее, порой беспечное, осталось позади, и уже никому нет дела до того, молоды мы или стары, опытные или "желторотые". И вот этот суровый и беспокойный человек, который сейчас стоял перед нами, выкладывал нам боль своего сердца и беспокойство за нас, за наше будущее. А наше собственное будущее, будущее всей дивизии во многом зависело от нашего мастерства, от нашей выучки.
– Для чего конструкторы придумали и сделали триммер?
– задал вопрос полковник. Ребята сидели, опустив глаза, а комдив продолжал: - Чтобы облегчить вам управление самолетом. Сбросили вы бомбы, эрэсы, использовали боекомплект пушек и пулеметов, наконец, в полете выработалось горючее - все это меняет центровку самолета. И если вы не будете использовать возможностей, которые вам дает триммер, вы будете физически перенапрягаться, уставать, а отсюда и внимание и работоспособность ваша упадет, а значит, противнику будет легче сбить вас. Нельзя врагу в бою давать такого козыря. А потом подумайте, что с вами будет, если придется делать в день не один вылет, а два, три и больше? А такие дни настанут и они не за горами. Вот, товарищи летчики, казалось бы маленький вопрос - триммер, а сколько за ним стоит неприятностей. Из восьми человек, с которыми я летал, только двое грамотно использовали данную им технику. Чтобы они не зазнались, - полковник улыбнулся, - я их называть не буду: они сами знают, о ком я говорю.
Комдив еще долго делился с нами своими мыслями и опытом, переведя разговор в дружескую беседу. После этого дня он часто бывал у нас на аэродроме и уже никто его "не боялся", наоборот, видели в нем чуткого и умного старшего товарища.
Рождение боевого экипажа
Дивизия продолжала пополнять свой самолетный парк. Часть опытных летчиков поехали за новыми машинами, а другая группа направилась, чтобы получить старые машины из авиамастерских. Я был рад, когда узнал, что в ржевскую группу включили Костю Шуравина и меня.