В воздухе 'илы'

Гуляев Владимир Леонидович

Опять бросаю взгляд на землю в тот район, где мельком заметил вспышки. И опять на поле, недалеко от селения, крохотными огоньками мелькают вспышки, а возле самолетов вновь рвутся снаряды. Хватаю планшет. Вот селение, а дальше лесок. Вот поле. Это всего в сантиметре от линии фронта, нанесенной на моей карте. А может быть, здесь уже наши, и эти вспышки - огонь наших орудий? Черные же шапки просто совпадение? Вот-вот крыло накроет это поле и населенный пункт за ним... Но в самое последнее мгновение опять мелькают вспышки, и черные шапки вырастают совсем рядом. Не раздумывая больше ни секунды, кидаю самолет вниз и влево, провожая глазами оставшийся вверху самолет инспектирующего нас майора. С разворота машина идет в крутое пике. Сейчас нужно найти, где расположены вражеские зенитки. Пока я следил за впереди идущим "илом" и разворачивал свой самолет, я потерял почти неразличимую с такой высоты замаскированную батарею

противника. Она была где-то там, на поле, между тем лесочком и населенным пунктом... Но где?

Пора выводить круто пикирующий самолет из разворота, а то потом придется доворачивать в обратную сторону. До предела напрягаю зрение, пытаясь хоть по каким-нибудь признакам найти эти проклятые зенитки. Но тут они сами помогают мне. Почти там, куда был направлен нос моего "ила", сверкнули вспышки орудийного залпа; и тут же перед самым самолетом разорвался снаряд. Машину швырнуло от взрывной волны, и она влетела в черное облако. В кабине запахло горелым толом. Поврежден самолет или нет? Раздумывать некогда. Чуть-чуть довернув, я открыл огонь из пушек и пулеметов. Когда трассы достигли земли, то я увидел, что они идут гораздо выше того места, где расположена батарея. Значит, все мои снаряды а пули летят мимо. Так они выиграют наш поединок! Несмотря на то, что самолет и так уже пикировал под углом 50 - 55 градусов, я еще отжал ручку: другого выхода не было. Меня подбросило, и я ударился головой о фонарь кабины. Теперь трассы легли точно в район расположения вражеской батареи. Можно пустить туда и эрэсы. Я открыл колпачок и два раза нажал на кнопку. Четыре огненных полосы понеслись к фашистским крупнокалиберкам. Кинул взгляд на высотомер. Высоты оставалось меньше 600 метров. Пора выводить! Нажав на кнопку бомбосбрасывателя два раза, потянул энергично ручку управления на себя, но самолет почему-то не выходит из пике. Тяну обеими руками - ничего не получается. Глянул на прибор скорости - 570. От огромной перегрузки могут "сложиться" крылья! Стремительно надвигается земля, а самолет упрямо не выходит из пике... "Триммер!" Быстро беру его на себя, и самолет послушно пошел за ручкой. Огромная перегрузка придавила меня к сиденью. Оставалось метров 50 до земли, когда самолет окончательно перешел в горизонтальный полет. Еще секунда, и не хватило бы высоты для вывода.

Я давно убрал газ, а "ил" все несся с огромной скоростью. Плавно переведя его в набор, стал осторожно маневрировать. Наконец, скорость упала до нормальной. Можно дать мотору наддув и нормально маневрировать. Самолет резко пошел в набор. Ставлю триммер в нормальное положение... Вдруг в наушниках раздается голос: "Молодец! Молодец! Давай еще один заходик!" Не могу понять, кто "молодец" и кому надо сделать еще заход. А-а, это, наверное, Садчиков с группой точно атаковал цель, и станция наведения довольна их работой. Ну, раз группа будет делать еще один заход, почему бы и мне не атаковать второй раз? Разворачиваю самолет и набираю высоту для второго захода. Вражеская батарея почему-то молчит. Наверное, еще не успели прийти в себя с непривычки: редко им достается. Обычно они работают спокойно, а тут... Пока они не очухались, надо им еще подбросить огоньку! Набрал я примерно 1000 метров и с разворота перевел машину в пике. А в наушниках не унимается радостный голос со станции наведения: "Правильно заходишь! Молодец! Открывай огонь!" Странно. Это, выходит, он мне говорит? Если мне, то я и без тебя знаю, как заходить и когда огонь открывать. Я даже обиделся. Поймав в перекрестие еле заметную с высоты позицию вражеской батареи, я стал попеременно нажимать на гашетки пушек и пулеметов. Трассы точно ложились в расположение цели. А радостный голос кричал в наушниках: "Молодец! Молодец!.."

Вражеская батарея молчала. За весь заход и атаку она не сделала ни одного выстрела. Мои трассы полосовали позицию вдоль и поперек. Расстояние до цели быстро сокращалось, и стали видны уже отдельные детали. Теперь стало ясно видно, что все мои шестнадцать двадцатипятикилограммовых бомб легли точно в расположении вражеской батареи: вся территория была испещрена воронками, которые еще дымились. Стволы двух орудий уткнулись в землю. Никакого движения возле других двух пушек не было заметно. Последний раз нажав на обе гашетки, я вывел самолет из пике. На высоте двадцати метров он пронесся над поверженными зенитками врага. Душа ликовала, а голос в наушниках все восклицал: "Молодец! Молодец!.."

Сейчас я был искренне благодарен тому человеку, который был там, на станции наведения, и радовался вместе со мной.

Поскольку это было всего в пяти километрах за линией фронта, то через 40 50 секунд я уже был над своей территорией. Сбавив обороты мотора, я стал оглядываться в надежде увидеть свою группу, возвращающуюся домой, - они ведь работали

где-то недалеко, чуть дальше меня. Но сколько я ни крутил головой, никаких "илов" найти не мог. Что такое? Куда же они девались? Сделав два небольших круга, так и не дождавшись их, решил идти на аэродром самостоятельно. Возможно, они сделали один заход и удали домой раньше меня? А если они еще за линией фронта, то догонят, коль я пойду не спеша... На скорости 250 и пошел домой, все время оглядываясь. Через несколько минут заметил, что справа меня догоняет одинокий "ил". Странно. Кто бы это мог быть? Где же еще четыре? Скоро он догнал меня и, пристроившись, пошел рядом. Это был какой-то не наш "ил": у наших на фюзеляжах были нарисованы эмблемы со львами, а у этого ничего не было. Когда мы прилетели на аэродром, то выяснилось, что молодой летчик совсем из другой дивизии делал свой второй боевой вылет и после атаки потерял своих. Плутал, пока, на свое счастье, не увидел мой самолет. Так, совершенно случайно, я оказал услугу молодому заблудившемуся пилоту. Когда я зарулил на свою стоянку, то все наши самолеты уже были на месте. Они действительно сделали один заход и поэтому оказались дома раньше меня. Я спрыгнул на землю, механик Веденеев сказал мне, что все ушли на КП полка, где инспектировавший майор делает разбор боевого вылета. Конечно, сейчас же побежал туда. Майор уже начал разбор. И когда я попросил разрешения присутствовать, он, прервав меня, неприязненно сказал:

– А-а, явились! Интересно, где это вы были?

– Товарищ майор, я заметил вражеские зенитки и решил атаковать их.

– Нет, вы видали? Он с такой высоты заметил зенитки, которые стреляют без трасс одиночными снарядами!.. Хватит нам сказки рассказывать. Лучше сознайтесь, что с перепугу нарушили строй и потеряли ориентировку.

У меня аж в глазах потемнело... Горечь незаслуженной обиды перехватила дыхание. А майор продолжал:

– За недисциплинированность и плохую осмотрительность объявляю вам, младший лейтенант Ладыгин, выговор!

Во рту сразу все пересохло, а к горлу подступил комок. Я ловил ртом воздух и никак не мог поймать его, как будто его вокруг меня и не было. Майор смотрел на меня холодными глазами и ждал...

– Повторите,- приказал он.

Язык меня не слушался, и я не мог вымолвить ни слова.

– Младший лейтенант Ладыгин, повторите!
– еще настойчивее потребовал майор.

– За что?
– охрипшим голосом выдавил я.

Что мне еще говорил майор, я уже не слышал. Вокруг сидели мои друзья, и я готов был тысячу раз провалиться сквозь землю, чем терпеть такой позор перед лицом своих товарищей. Они же ведь не знали всей истины! А потому могли подумать, что я действительно сдрейфил и покинул поле боя, предал их, как последний трус!.. А чем сейчас я могу доказать? Ведь никто из наших не видел, как я атаковал батарею.

Только один человек мог бы сейчас спасти меня. Только он все видел и все знает. Он вместе со мной радовался моей удаче. Но как его найдешь? Кто будет его искать?

– Ладыгин не первый день в нашей эскадрилье, и мы хорошо знаем его. Уж в трусости его никак нельзя обвинить,- откуда-то издалека долетели до моего сознания слова.

Я стал прислушиваться. Оказывается, это комэск Федор Садчиков вступился за меня.

– Может быть, не стоило ему,- продолжал он,- связываться с этой батареей, поскольку нам была поставлена другая задача. Но он отвлек ее огонь на себя и тем прикрыл нас. Я тоже слыхал, что какая-то станция без позывных просила кого-то сделать еще заход. Так что тут надо разобраться,- продолжал Федя.

Значит, мои друзья верят в меня, в то, что я не сбежал с поля боя, что я не предал их! У меня сразу отлегло от сердца. Летчики не сомневаются во мне это главное.

А майор доказывал Садчикову:

– Я ему и объявляю выговор за недисциплинированность и плохую осмотрительность. А если бы еще было проявление трусости, я бы отдал его под трибунал. И вообще, у нас тут не профсоюзное собрание. Я объявляю младшему лейтенанту Ладыгину выговор, и обсуждению это не подлежит. Ладыгин, повторите!

– Слушаюсь, товарищ майор. Вы мне объявляете выговор, и обсуждению это не подлежит,- уже немного придя в себя, повторил я.

Так я заработал себе выговор. А может быть, я действительно не прав? Ведь я был не на "свободной охоте", а летал в составе группы выполнять определенную задачу. И если бы каждый стал действовать самостоятельно, то осталось бы невыполненным основное задание. Но, с другой стороны, я атаковал батарею, которая вела огонь по нашей группе, и, не подави я ее, могло бы случиться и такое, что вражеские зенитки кого-нибудь сбили бы из нас: ведь не всегда они стреляют мимо! А сейчас вернулись все. А потом нам рассказывали, что крупнокалиберные зенитки чаcто преграждали путь и нашим танкам. Не зря же так радовался товарищ на станции наведения, когда наблюдал за моими действиями.