В вагоне

Грекова Ирина

Я уже почти примирительно (в память детства!) глядела вниз, на своего соседа. Говорят, голос - душа человека, и не может быть, думала я, чтобы в душе этого человека не было ни зерна, ни искры того благородства, которое так богато играло в его голосе. А воспитывать детей он попросту не умеет. Детская душа хуже всего отзывается на поучения...

Темное широкое одеяние священника, показавшееся мне вначале плащом, оказалось ненавязчивым компромиссом между плащом и рясой, таким, чтобы не слишком бросаться в глаза и в то же время не нарушать традиции. Собираясь отойти ко сну, он расшнуровал свои вполне современные ботинки на толстой

синтетической подошве, погасил нижний свет, включил верхний синий, снял рясу и облачился в пижаму. "Современный пастырь, не отстает от века. Ну что же, приходится и им применятся к эпохе НТР", - подумала я и стала потихоньку, понемногу засыпать, довольная тем, что Фонарин больше не появлялся. "Спи, сип, - уговаривала я себя, - все пройдет, через год ты об этом и не вспомнишь". В моих ушах звучал незримый, многоголосый хор, которым я, как ни странно, дирижировала. Все было хорошо, кроме двух слов: "Долина ужаса". Что хотел сказать мальчик, выписывая без конца эти два слова?

Спала я долго, каменно-крепко. Сквозь сон слышала, уже утром, как разносила чай проводница, как звякал внизу ложечкой священник, как он бархатно, певуче вещал, убеждая в чем-то сына Доната. Скучен он был - до невозможности. Фонарин за ночь тоже потускнел: острой боли вчерашнего унижения уже не было... Наконец я разлепила веки, взглянула на часы. Ого! Давно пора вставать: до Москвы осталось часа полтора.

Я слезла со своей полки. Сосед снизу опять сидел в шляпе; ни верхнего, храпящего, ни Доната в купе не было. Я кинула полотенце через плечо и вышла в коридор. Там стояла порядочная очередь к единственному туалету (второй был, как водится, наглухо закрыт в интересах обслуживающего персонала). В очереди увидела Доната.

– Кто последний?
– спросила я.

Донат вскинул на меня большие бежевые глаза и ответил:

– Я последний.

Я встала к окну. Прислонясь к раме, держась за металлический пруток с совершенно ненужными, но традиционными занавесочками (все равно пассажиры откидывают их, чтобы глядеть в окно), я видела сверху очень независимый, прямой вихор на макушке Доната.

Я смотрела в окно. Мимо бежали пестрые подмосковные рощи в последних клочьях золотой осени. Шли, одна за другой, кирпично-казенные постройки полосы отчуждения, шли колодцы, сараи, заборы, ограды. Рядом со мной стоял мальчик, мне страх как хотелось с ним поговорить, понять, для чего он упорно писал "Долина ужаса". Но между нами был забор, ограда, нет - целая полоса отчуждения...

– Ты с папой едешь?
– спросила я.

– Да.

– А мама твоя где?

– Умерла.

– Давно?

– Четыре года.

– Ты в Ленинграде живешь или в Москве?

– В Москве.

– Учишься в школе?

– Да.

– В каком классе?

– В пятом.

– Хорошо учишься?

– Ничего.

Обычный набор вопросов, с которыми взрослый обращается к ребенку, желая войти в общение. Тут общения не получалось. Его короткие ответы отпугивали, в них явственно звучало: "Не приставай". "Не бойся меня, не дичись, пойми, что я люблю тебя, хочу тебе добра", - мысленно говорила я. Хохол торчал все так же упрямо. Бежевый глаз, сбоку почти янтарный, прилежно отслеживал бегущие за окном предметы; светлые ресницы на бледной, почти бесцветной, щеке казались нематериальными. Как до него добраться, заглянуть в "Долину ужаса"? И вдруг, сама для себя неожиданно, я задала совсем новый

вопрос:

– А ты знаешь, что такое электроэнцефалограмма?

Он помотал головой: "Нет, не знаю". И тут я ему рассказала все. И про наши эксперименты, ставшие для меня за последние годы главным смыслом жизни; про попытки разгадывать взрывы эмоций по ЭЭГ; про открывающиеся перспективы, если это удастся. И про свой доклад на конференции, и про Фонарина с его грязной тряпкой, и про то, как меня дружно высмеяли... Я не упрощала свою речь, не адаптировала, не применялась к его уровню развития. Я просто рассказывала все как было. И как я крикнула на весь зал: "Подлец!"

Он слушал - сперва недоверчиво, настороженно, но постепенно все с большим интересом, с волнением. Было прямо видно, как интерес заливал краской его торчащие бледные уши. Когда я повторила - "Подлец!", он даже крякнул от удовольствия.

– Тебе это интересно?
– спросила я, польщенная.

– Ну, да, - опустив голову, признался он.

– Что же именно тебя заинтересовало?

(...Только бы не спугнуть это крохотное, едва зародившееся доверие!)

– Здорово, - сказал он своим сипловатым голосом.
– Здорово про эти ваши биотоки. Записал на какую-то кривулю - и все ясно. Только не верится...

Тут подошла его очередь. Пышная женщина в халате всех цветов радуги вышла из двери туалета, брезгливо поджав губы, несомненно, оскорбленная всем увиденным.

– Знаете что, - неожиданно сказал Донат, - вам не очень нужно, а то пропустим очередь, а? Хочу еще одну вещь у вас спросить.

– Спрашивай, - ответила я.

– Значит, - неожиданно горячо сказал он, - человек уже свои мысли не может скрыть? Наложили ему на голову эти самые...

– Электроды.

– И читай его мысли? Даже самые секретные, которые он от всех скрывает?

– Не мысли, до этого мы еще не дошли. Скорее чувства. Эмоции, говоря по-ученому.

– Ну нет, не поверю. Враки это все! Слишком просто: наложил электроды, записал, а другие угадали, что я чувствую?

– В какой-то мере да.

– Даже если... если я изо всех сил скрываю? Ничего не показываю. Только сам внутри себя чувствую?

Он поднял на меня свои бежевые глаза, и вдруг на мгновение в них сверкнула такая неистовая ненависть, что я отшатнулась. Еще миг - и вспышка погасла.

– Ты мне не веришь, - сказала я растерянно, - тебе надо самому посмотреть опыт, во всем убедиться. Может быть, даже провести этот опыт. Знаешь что? Приходи ко мне в лабораторию, спроси Агнессу Тихоновну Платонову, это я, а вот мой домашний телефон. Позвони накануне вечером, приходи и сможешь сам убедиться.

Адрес и телефон я записала на листке из блокнота участника конференции. Он взял. Потом вздохнул тяжело и долго.

– Тебе хочется прийти?
– спросила я.

Он кивнул.

– Может быть, твое призвание - быть психологом-экспериментатором. Может быть, это твое будущее...

– Мое будущее?
– переспросил он.
– Это от меня не зависит.

– От кого же зависит?

Он пожал плечами:

– Все без меня решено давно.

– Как это можно: решать за другого? Человек сам вправе распоряжаться своим будущим.

Он засмеялся. Меня даже испугал его сиплый смех. Смеялся взрослый, немолодой, разочарованный человек.

– Вправе?
– повторил он.
– А вы знаете, что такое "Долина ужаса"?